• Роман: Сон в красном тереме. Том первый. Главы 35-40

  • Пятница, 2 января 2009 года
Глава тридцать пятая
Бай Юйчуань пробует суп из листьев лотоса;
Хуан Цзиньин искусно плетет сетку с узором из цветов сливы
Итак, Баочай, занятая мыслями о матери и брате, даже не повернула головы в ответ на насмешку Дайюй. А та стояла в тени, устремив взгляд в ту сторону, где был двор Наслаждения пурпуром. Дайюй видела, как туда вошли и вскоре вышли Ли Вань, Инчунь, Таньчунь, Инъэр и Сичунь со своими служанками. Вот только Фэнцзе не появлялась.
   – Может быть, ее задержали дела? – размышляла Дайюй. – Иначе она непременно явилась бы поболтать, чтобы лишний раз угодить старой госпоже и матери Баоюя. Неспроста это.
   Строя догадки, Дайюй ненароком подняла голову и увидела множество женщин, одетых в яркие платья. Они входили в ворота двора Наслаждения пурпуром. Дайюй присмотрелась: это была матушка Цзя, поддерживаемая Фэнцзе, за нею следовали госпожа Син, госпожа Ван, а также девочки и женщины-служанки.
   Дайюй невольно подумала: как хорошо тем, у кого есть отец и мать. И крупные, как жемчужины, слезы покатились по ее лицу.
   Последними в ворота вошли тетушка Сюэ и Баочай.
   В это время к Дайюй подошла Цзыцзюань:
   – Барышня, пора принимать лекарство – остынет!
   – Отстань! – раздраженно сказала Дайюй. – Какое тебе дело, принимаю я или не принимаю лекарство?
   – Как же не принимать? – не унималась Цзыцзюань. – Ведь у вас только что прошел кашель. Не важно, что сейчас пятый месяц и жарко, все равно надо быть осторожнее! А вы поднялись в такую рань и с каких пор стоите на сырой земле! Отдохнули бы хоть немного!
   Дайюй будто только сейчас очнулась и почувствовала, как ноют от усталости ноги. Помедлив немного, она, опираясь на руку Цзыцзюань, вернулась в павильон Реки Сяосян.
   Здесь, едва Дайюй вошла в ворота, ей бросились в глаза причудливые тени бамбука на земле, покрытой густым мхом, и на память пришли строки из пьесы «Западный флигель»:
 
Редко забредет случайный путник
В этот уголок уединенный.
 
 
…Падает внезапно, незаметно
Белая роса на мох зеленый…
 

   «Шуаньвэнь не посчастливилось в жизни, зато у нее были мать и младенец брат», – подумала Дайюй, и ей снова захотелось плакать.
   Неожиданно закричал и спрыгнул с жердочки попугай в клетке, висевшей под карнизом террасы.
   – Ах, чтоб тебя! – рассердилась Дайюй, вздрогнув от испуга. – Всю меня пылью обсыпал!
   Попугай снова прыгнул на жердочку и прокричал:
   – Сюэянь, скорее открывай занавеску, барышня пожаловала!
   Дайюй подошла к попугаю, постучала по жердочке:
   – Корм у тебя есть? А вода?
   Подражая Дайюй, попугай вздрогнул, потом вздохнул и прокричал:

 
Я смиренно отдам долг последний цветами в день кончины,
Не гадаю, когда ждать самой рокового мне дня,
Я цветы хороню… Пусть смеется шутник неучтивый,
Но ведь кто-то когда-то похоронит в тиши и меня.
 

   Дайюй и Цзыцзюань рассмеялись.
   – Вы каждый день произносите эти слова, барышня, – проговорила Цзыцзюань, – не удивительно, что попугай их запомнил.
   Дайюй приказала повесить клетку в комнате, возле окна, и села рядом на стул. Она выпила лекарство и вдруг заметила, что тени бамбука во дворе стали длиннее и вырисовываются на шелке, которым затянуто окно, в комнате потемнело, столик и циновка стали прохладными. Не зная, чем рассеять нахлынувшую тоску, Дайюй принялась дразнить попугая и учить его своим любимым стихам. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.
 
   А теперь возвратимся к Баочай. Когда она пришла к матери, та причесывалась.
   – Что это ты так рано? – удивилась мать.
   – Хотела узнать, как вы себя чувствуете, мама, – ответила девушка. – Когда я ушла вчера, брат продолжал шуметь?
   Она села рядом с матерью и заплакала. На глаза тетушки Сюэ тоже навернулись слезы, но она сдержалась и стала уговаривать дочь:
   – Не обижайся на него, дитя мое! Я накажу этого дурака! Береги себя, ведь мне не на кого больше надеяться!
   Услышав эти слова, Сюэ Пань, находившийся во дворе, вбежал в комнату, поклонился сначала направо, потом налево и обратился к Баочай:
   – Прости меня, милая сестрица! Вчера в гостях я выпил лишнего и, сам не знаю, как это получилось, наговорил тебе всяких глупостей! Немудрено, что ты рассердилась!
   Баочай, которая плакала, закрыв руками лицо, вскинула голову и улыбнулась.
   – Строишь из себя невинного младенца! – вскричала она и сердито плюнула. – Ты, разумеется, недоволен, что мы с мамой не даем тебе безобразничать! Вот и стараешься всеми силами от нас отделаться.
   – С чего ты взяла, сестрица? – засмеялся Сюэ Пань. – Прежде ты не была такой подозрительной.
   – Ты вот думаешь, что сестра тебя оговаривает, – вмешалась в разговор тетушка Сюэ. – Вспомнил бы лучше, что ты наговорил ей вчера вечером? Только сумасшедший такое мог наплести!
   – Не сердитесь, мама, – стал просить Сюэ Пань. – И сестра пусть успокоится! Хотите, я брошу пить?
   – Так бы давно! – с улыбкой промолвила Баочай.
   – Не верю я ему! – решительно заявила тетушка Сюэ. – Это было бы равносильно чуду, – как если бы дракон снес яйцо!
   – Если я не сдержу своего обещания, пусть сестра считает меня скотиной! – вскричал Сюэ Пань. – Ведь это из-за меня вы с сестрой лишились покоя! Мать всегда беспокоится, это не удивительно, но сестра… Значит, меня и в самом деле нельзя считать человеком! И это сейчас, когда мой наипервейший долг проявлять сыновнее послушание и заботиться о сестре. Нет, я хуже скотины!
   В порыве раскаяния Сюэ Пань даже заплакал. У тетушки Сюэ стало тяжело на душе.
   – Хватит тебе, – остановила Баочай брата. – Видишь? Мама сейчас заплачет.
   – Да разве я этого хочу? – вытирая глаза, произнес Сюэ Пань. – Ладно! Не будем больше об этом говорить! Позовите Сянлин, пусть нальет сестре чаю.
   – Мне не хочется чаю, – ответила Баочай. – Вот мама умоется, и мы с ней уйдем.
   – Сестренка, – произнес Сюэ Пань, – обруч, который ты носишь на шее, потускнел, надо бы почистить.
   – Зачем? – спросила Баочай. – Он блестит.
   – И платьев у тебя мало, – продолжал Сюэ Пань. – Скажи, какой тебе нравится цвет, какой узор ткани, я раздобуду!
   – Я еще старые платья не износила, – возразила Баочай, – зачем мне новые?
   Тем временем тетушка Сюэ переоделась, и они с Баочай пошли навестить Баоюя. Сюэ Пань вышел следом за ними.
   Дойдя до двора Наслаждения пурпуром, тетушка Сюэ и Баочай увидели на террасах боковых пристроек множество девочек-служанок, женщин и старух и поняли, что сюда пожаловала матушка Цзя.
   Войдя в дом, мать и дочь со всеми поздоровались, после чего тетушка обратилась к Баоюю, лежавшему на тахте.
   – Как ты себя чувствуешь?
   – Уже лучше, – ответил Баоюй, пытаясь приподняться. – Право, тетушка, я не заслуживаю внимания вашего и сестры Баочай.
   – Если тебе чего-нибудь хочется, говори, не стесняйся, – промолвила тетушка Сюэ, помогая ему лечь.
   – Разумеется, тетушка, – обещал Баоюй.
   – Может быть, хочешь чего-нибудь вкусного? – вмешалась тут госпожа Ван. – Скажи, я велю приготовить.
   – Ничего мне не хочется, – покачал головой Баоюй. – Разве что супа из листьев и цветов лотоса, который вы мне в прошлый раз присылали, – он мне очень понравился.
   – Нет, вы только послушайте, – засмеялась Фэнцзе. – Думаете, ему в самом деле понравился этот суп? Ничего подобного! Просто он хочет похвастаться своим изысканным вкусом!
   Но матушка Цзя тут же приказала служанкам немедля приготовить суп и несколько раз повторила свое приказание.
   – Не волнуйтесь, бабушка, я сама распоряжусь, – промолвила Фэнцзе. – Только никак не припомню, где формочки.
   Она велела одной из женщин-служанок пойти на кухню и попросить формочки у старшего повара, однако женщина вскоре вернулась и сказала:
   – Повар говорит, что отдал формочки вам.
   – Возможно, – подумав, согласилась Фэнцзе, – но кто же их взял потом у меня? Скорее всего смотритель чайной.
   Она послала служанку к смотрителю, оказалось, и тот ничего не знает. Наконец выяснилось, что все кулинарные формочки находятся у хранителя золотой и серебряной посуды, и через некоторое время их принесли.
   Это была небольшая коробочка, которую тетушка Сюэ приняла от служанки. В коробочке четырьмя рядами лежали серебряные пластинки длиной около одного чи и шириной в цунь, с углублениями величиной с боб. Углубления напоминали по форме хризантемы, цветы сливы, цветы лотоса, цветы водяного ореха. Таких углублений, отличающихся тонкостью и изяществом, на каждой пластинке было около трех десятков.
   – У вас предусмотрено все до мелочей! – восхищенно промолвила тетушка Сюэ, обращаясь к матушке Цзя и госпоже Ван. – Даже для супа есть формочки! А я и не догадалась бы, что это такое, не скажи вы мне заранее!
   Стараясь опередить остальных, Фэнцзе с улыбкой произнесла:
   – Знаете, тетушка, в чем здесь дело? Способы приготовления всех этих блюд были придуманы в прошлом году по случаю приезда нашей государыни. Я, признаться, уже не помню, как готовят понравившийся Баоюю суп, знаю только, что в него нужно добавить для аромата молодые листья лотоса. Я пробовала этот суп, говоря по правде, он мне не понравился. Вряд ли кто-нибудь станет есть его часто. Потому и приготовили его всего только раз. Никак не пойму, почему Баоюю он пришелся по вкусу?
   Она взяла у тетушки Сюэ коробочку, отдала служанке и приказала немедленно пойти на кухню и распорядиться, чтобы все было приготовлено. Еще она велела сварить из десятка кур десять чашек бульона.
   – Зачем так много? – поинтересовалась госпожа Ван.
   – На то есть своя причина, – улыбнулась Фэнцзе. – Такие блюда у нас в доме готовят не часто, и, поскольку Баоюй о нем вспомнил, надеюсь, вы, госпожа, а также бабушка и тетушка не откажетесь его отведать. Зачем упускать случай? Кстати, я и сама охотно полакомлюсь новым блюдом.
   – Ну и хитра же ты, обезьянка! Хочешь полакомиться за чужой счет! – рассмеялась матушка Цзя, а следом за ней и все остальные.
   – Подумаешь, за чужой счет, – продолжала Фэнцзе. – Все расходы я беру на себя!
   И она повернулась к служанке:
   – Скажи на кухне, чтобы приготовили все как следует. Да пусть не скупятся на приправы!
   Служанка почтительно поддакнула и ушла.
   Стоявшая рядом Баочай улыбнулась:
   – Несколько лет я живу здесь и убедилась, что второй госпоже Фэнцзе, как ни остра она на язык, бабушку не превзойти.
   – Дитя мое! – сказала матушка Цзя. – Где уж мне, старой, тягаться с Фэнцзе! То ли дело, когда я была в ее возрасте! Не берусь судить, уступает ли она мне в остроумии, а вот твоей матушке до нее далеко. Твоя матушка что колода, ни поговорить не умеет, ни свекру со свекровью угодить! Зато Фэнцзе и проворна, и остроумна, не удивительно, что все ее любят!
   – По-вашему, значит, любят лишь тех, кто остер на язык? – спросил Баоюй.
   – У каждого свои достоинства и свои недостатки, – возразила матушка Цзя, – в том числе и у тех, кто остер на язык. Так что они ничуть не лучше других.
   – Совершенно верно! – воскликнул Баоюй. – Теперь понятно, почему тетушку Сюэ вы любите не меньше, чем Фэнцзе. Иначе вам нравились бы лишь Фэнцзе да сестрица Дайюй!
   – Что касается девочек, то пусть госпожа Сюэ не сочтет за лесть, но, по-моему, в нашей семье нет равных ее дочери Баочай! – промолвила матушка Цзя.
   – Вы не правы, почтенная госпожа, – возразила тетушка Сюэ, – и слова ваши идут не от чистого сердца.
   – Старая госпожа и при других хвалит Баочай, – подтвердила госпожа Ван. – Так что поверьте, это не лесть.
   Баоюй ожидал, что матушка Цзя похвалит Дайюй, поэтому ее слова оказались для него неожиданностью. Он поглядел на Баочай, засмеялся, а та в смущении отвернулась и стала разговаривать с Сижэнь.
   В это время вошла служанка и пригласила всех обедать. Матушка Цзя поднялась и сказала Баоюю:
   – Смотри хорошенько лечись!
   Она дала несколько указаний служанкам, пригласила пообедать вместе с ней тетушку Сюэ и, опираясь на плечо Фэнцзе, направилась к выходу.
   – Суп готов? – спросила она на ходу и обратилась к тетушке Сюэ:
   – Если вам понравится какое-нибудь блюдо, скажите мне, уж я знаю, как заставить эту девчонку Фэнцзе приготовить все, что нужно.
   – Почтенная госпожа, вы к Фэнцзе несправедливы! – с улыбкой сказала тетушка Сюэ. – Ведь она в знак особого уважения часто присылает вам вкусные блюда, но вы их даже не пробуете.
   – Что вы, тетушка! – вскричала Фэнцзе. – Бабушка ест все без разбору, она и меня давно съела бы, но уверяет, будто человеческое мясо кислое!
   Все так и покатились со смеху. Даже Баоюй.
   – Вторая госпожа и вправду может кого угодно убить своим языком! – заметила Сижэнь, но тут Баоюй схватил ее за руку и усадил рядом с собой.
   – Ты давно на ногах, наверное, устала? – сказал он.
   – Да, совсем забыла! – вдруг спохватилась Сижэнь. – Пока барышня Баочай не ушла, надо ее попросить, чтобы прислала Инъэр сплести сетку.
   – Хорошо, что напомнила! – обрадовался Баоюй и, приподнявшись на постели, крикнул в окно: – Сестрица Баочай, если Инъэр после обеда свободна, пусть придет к нам плести сетку!
   – Я непременно ее пришлю, – ответила Баочай.
   Матушка Цзя не расслышала и спросила у Баочай, в чем дело. Та объяснила.
   – Выполни его просьбу, милое дитя! – сказала матушка Цзя. – Пришли Инъэр. А взамен можешь взять одну из моих служанок, у меня много свободных!
   – Мы непременно пришлем Инъэр, – пообещали тетушка Сюэ и Баочай. – Ей совершенно нечего делать. Целыми днями балуется!
   Так, разговаривая между собой, они продолжали путь, когда вдруг заметили возле каменной скалы Сянъюнь, Пинъэр и Сянлин – они рвали цветы бальзамина. Завидев матушку Цзя, девушки бросились ей навстречу.
   Вскоре все подошли к воротам сада. Госпожа Ван предложила матушке Цзя зайти отдохнуть, и матушка Цзя, у которой разболелись ноги, охотно согласилась.
   Госпожа Ван приказала служанкам побежать вперед и приготовить для матушки Цзя сиденье. Наложница Чжао поспешила удалиться, сославшись на недомогание. Остались только наложница Чжоу да служанки. Они быстро опустили занавеску, установили кресло, постелили покрывала.
   Опираясь на руку Фэнцзе, матушка Цзя вошла в дом и села на хозяйское место, предложив тетушке Сюэ занять место для гостей. Баочай и Сянъюнь устроились возле их ног. Госпожа Ван поднесла матушке Цзя чай, Ли Вань подала чай матушке Сюэ.
   – Пусть прислуживают невестки, – сказала матушка Цзя госпоже Ван, – а ты садись. Поговорим немного!
   Госпожа Ван опустилась на скамеечку и сказала Фэнцзе:
   – Пусть рис для старой госпожи принесут сюда! Да вели подать еще чего-нибудь!
   Фэнцзе вышла, отдала распоряжения, и служанки бросились их выполнять.
   Госпожа Ван велела позвать барышень. Но пришли только Таньчунь и Сичунь, Инчунь сослалась на нездоровье, а о Дайюй и говорить нечего: из десяти обедов, на которые ее приглашали, она бывала лишь на пяти, поэтому никому и в голову не пришло о ней беспокоиться.
   Вскоре принесли разные яства. Фэнцзе, держа в руках палочки из слоновой кости, завернутые в полотенце, с улыбкой сказала:
   – Бабушка и тетушка, не угощайте друг друга, сегодня угощаю я!
   – Будь по-твоему, – согласилась матушка Цзя и вопросительно посмотрела на тетушку Сюэ.
   Та кивнула головой.
   Фэнцзе разложила на столе четыре пары палочек для еды: две пары для матушки Цзя и тетушки Сюэ – в середине и две пары по сторонам – для Баочай и Сянъюнь. Госпожа Ван и Ли Вань стояли по обе стороны стола и следили, как служанки подают еду. Фэнцзе первым долгом распорядилась отложить часть кушаний для Баоюя.
   Матушка отведала суп из листьев лотоса, после чего госпожа Ван велела Юйчуань отнести суп Баоюю.
   – Одной ей, пожалуй, не донести, – заметила Фэнцзе.
   В это время вошли Инъэр и Тунси. Зная, что они уже обедали, Баочай обратилась к Инъэр:
   – Второй господин Баоюй сказал, чтобы ты пришла сплести сетку. Вот и иди к нему вместе с Юйчуань.
   – Слушаюсь! – ответила Инъэр и последовала за Юйчуань.
   Когда они вышли из дому, Инъэр сказала:
   – Как же мы понесем? Ведь далеко, да и день жаркий.
   – Не беспокойся, я знаю, как это сделать, – ответила Юйчуань.
   Она подозвала одну из женщин-служанок, велела ей поставить кушанья на поднос и идти, а сама вместе с Инъэр пошла следом. Возле двора Наслаждения пурпуром Юйчуань взяла у служанки поднос и вместе с Инъэр вошла в дом.
   Сижэнь, Шэюэ и Цювэнь, затеявшие игру с Баоюем, поспешно вскочили.
   – Как хорошо, что вы пришли! – воскликнули они.
   Они приняли поднос с яствами. Юйчуань села на маленькую скамеечку, а Инъэр не осмелилась сесть, даже когда Сижэнь подала ей скамеечку для ног.
   Баоюй был вне себя от радости, когда увидел Инъэр. Но появление Юйчуань сразу напомнило ему о ее старшей сестре Цзиньчуань. Он смутился, расстроился и, позабыв об Инъэр, завел разговор с Юйчуань. Сижэнь сочла неудобным оставлять Инъэр без внимания, увела ее в другую комнату и стала угощать чаем.
   Тем временем Шэюэ приготовила чашки и палочки для еды и подала Баоюю.
   – Как чувствует себя твоя матушка? – спросил Баоюй.
   Юйчуань покраснела от гнева и, даже не глядя в сторону Баоюя, коротко ответила после паузы:
   – Хорошо!..
   Баоюю стало не по себе, он помолчал немного и снова спросил:
   – Кто велел тебе нести сюда обед?
   – Кто же еще, если не госпожа Фэнцзе и твоя матушка! – ответила Юйчуань.
   Лицо ее со следами слез было печальным – она не могла забыть Цзиньчуань. Баоюю хотелось утешить ее, но он стеснялся при служанках проявлять свои чувства. Под разными предлогами он выпроводил их и остался наедине с Юйчуань.
   Сначала Юйчуань ничего не отвечала на его расспросы, но, увидев, как учтив и ласков Баоюй, как искренен, почувствовала неловкость. Уж лучше бы он был безразличен и хмур, его кротость и покорность обезоруживали девушку, и вскоре на лице ее появилась еле заметная улыбка.
   – Дорогая сестра, налей мне супа! – попросил Баоюй.
   – Я никогда никого не кормила, – возразила Юйчуань, – подожди, придут служанки и накормят тебя.
   – А я и не прошу, чтобы меня кормили! Просто хочу, чтобы ты подала суп, мне еще трудно ходить. А потом можешь пойти и поесть. Задерживать тебя я не стану и морить голодом не собираюсь. Но если тебе лень встать, придется мне самому налить себе суп.
   С этими словами он приподнялся на постели, но тут же со стоном упал на подушку.
   – Лежи, лежи! – воскликнула Юйчуань, вскочив с места. – В своей прежней жизни ты, видимо, много грешил, и вот возмездие!
   Она усмехнулась и подала ему суп.
   – Ты можешь сердиться на меня сколько угодно, сестрица, только чтобы никто не видел, – сказал Баоюй. – А при бабушке или матушке будь поласковее, не то попадет тебе!
   – А ты ешь быстрее, зубы не заговаривай! Без тебя все знаю! – сказала Юйчуань.
   Баоюй отпил несколько глотков, поставил чашку и заявил:
   – Невкусно!
   – Амитаба! – удивилась Юйчуань, скорчив гримасу. – Что же тогда вкусно?
   – Совсем невкусно, – повторил Баоюй. – Если не веришь, попробуй сама!
   Юйчуань рассердилась и отпила несколько глотков.
   – Ну вот, а теперь будет вкусно! – воскликнул Баоюй.
   Юйчуань поняла, что Баоюй над ней подшутил, просто хотел, чтобы она хоть немного поела.
   – Ты сказал, что невкусно, – улыбнулась она, – так пеняй на себя! Больше не получишь!
   Баоюй засмеялся, но, как ни упрашивал Юйчуань дать ему супа, та заупрямилась и велела служанкам подать другие кушанья. В этот момент на пороге появилась служанка и доложила:
   – Из дома второго господина Фу пришли две мамки справиться о вашем здоровье и просят разрешения войти!
   Баоюй сразу понял, что мамок прислал судья Фу Ши.
   Фу Ши, бывший ученик Цзя Чжэна, добился высокого положения лишь благодаря влиянию семьи Цзя. Цзя Чжэн относился к нему по-особому, не так, как к другим ученикам и приверженцам, поэтому Фу Ши постоянно посылал своих людей с визитами во дворец Жунго.
   Баоюй терпеть не мог нахальных мужчин и глупых женщин, однако мамок приказал впустить. Была на то своя причина.
   Говорили, что младшая сестра Фу Ши по имени Фу Цюфан не имеет себе равных по красоте и талантам. Баоюй ни разу ее не видел, но питал к ней симпатию и уважение. Не впустить мамок значило каким-то образом обидеть Фу Цюфан. А этого Баоюй не хотел.
   Разбогател Фу Ши недавно и слыл выскочкой. Благодаря достоинствам Цюфан он надеялся породниться с какой-нибудь знатной семьей и до сих пор все тянул со сватовством сестры, хотя ей уже минуло двадцать три года. В знатных и богатых семьях Фу Ши считали малосостоятельным, зато чересчур гордым и заносчивым. Фу Ши лелеял мечту когда-нибудь породниться с семьей Цзя и поддерживал с ней близкие отношения.
   Вот и сейчас он прислал во дворец Жунго двух женщин из своего дома, причем самых глупых. Они вошли, справились о здоровье Баоюя и не могли больше произнести ни слова.
   При посторонних Юйчуань неловко было шутить с Баоюем, и, держа в руках чашку с супом, она внимательно слушала, что он говорит. Вдруг Баоюй протянул руку, чтобы взять у Юйчуань чашку, Юйчуань не заметила, чашка опрокинулась, и горячий суп вылился прямо на руки Баоюю. Юйчуань перепугалась, закричала и вскочила с места.
   Подоспели служанки и забрали чашку.
   – Ты не обварила руки? – взволнованно спросил Баоюй.
   Юйчуань, а за ней и остальные служанки рассмеялись.
   – Ты сам ошпарился, а у меня спрашиваешь! – воскликнула Юйчуань.
   Только сейчас Баоюй почувствовал боль. Служанки принялись вытирать ему руки.
   Баоюй не стал больше есть, вымыл руки и принялся за чай. Женщины посидели немного и стали прощаться; Цинвэнь проводила их до мостика.
   По пути женщины судачили.
   – Недаром говорят, что Баоюй красив, но глуп, – заметила одна. – Он как плод, на который можно смотреть, но нельзя есть! Ошпарил себе руки, а спрашивает у других, не больно ли.
   – Я слышала, когда приходила сюда в прошлый раз, что все в доме его считают странным, – ответила другая. – Как-то он промок до нитки, а кричал другим: «Скорее прячьтесь!» Ну не смешно ли? Еще говорят, что он ни с того ни с сего то смеется, то плачет. Увидит ласточку или рыбку, разговаривает с ними, как с людьми; посмотрит на луну и звезды – начинает вздыхать или что-нибудь бормочет себе под нос. К тому же слабовольный, все эти девчонки вертят им как хотят. Понравится ему какая-нибудь безделица, он дорожит ею, как сокровищем, а что не по душе – бьет и ломает, пусть даже эта вещь стоит тысячу или десять тысяч лянов серебра.
   Продолжая беседовать, женщины миновали ворота и вышли из сада.
 
   Как только гостьи ушли, Сижэнь вернулась вместе с Инъэр и спросила Баоюя, какие сетки надо сплести.
   – Я совсем забыл о тебе, – оправдывался Баоюй, обращаясь к Инъэр, – заговорился. Мне очень хочется, чтобы ты сплела мне несколько шелковых сеток. Затем и побеспокоил тебя.
   – Для чего они вам? – спросила Инъэр.
   – Это неважно, – с улыбкой ответил Баоюй. – Для самых разных вещей!
   – Для самых разных вещей?! – всплеснула руками Инъэр. – Это я и за десять лет не сделаю!
   – Ты уж постарайся, милая, для меня, – стал просить Баоюй. – Дел у тебя сейчас никаких нет!
   – Но нельзя же плести все сразу, – вступилась Сижэнь за Инъэр. – Скажите, какие именно вам нужны в первую очередь! Для веера, для четок или для платка?
   – Для платка, – решил Баоюй.
   – А какого он цвета? – спросила Инъэр.
   – Ярко-красного.
   – Тогда сетка должна быть черная или темно-синяя. Чтобы платок выделялся на ее фоне. Получится очень красиво.
   – А с каким цветом лучше всего сочетается цвет сосновых побегов? – спросил Баоюй.
   – С цветом румяного персика.
   – Вот и прекрасно! Все должно быть красиво и просто!
   – Впрочем, сетка цвета зеленого лука или желтой ивы выглядела бы намного изящнее, – заметила Инъэр.
   – Что ж! – согласился Баоюй. – Пусть тогда одна сетка будет цвета зеленого лука, а другая – цвета румяного персика.
   – А узор какой?
   – Разве узоры не все одинаковые? – удивился Баоюй.
   – Конечно, нет, – ответила Инъэр. – Можно сделать узор в виде курительных свечей, слоновьих глаз, в виде цепи из квадратиков или кружочков, в виде сливовых цветов или листьев ивы.
   – С каким узором ты сплела сетку для своей барышни? – спросил Баоюй.
   – С букетиком цветов сливы.
   – Очень хорошо! Такую же и для меня сделай, – сказал Баоюй и попросил Сижэнь принести нитки.
   – Подан обед для девушек! – послышался голос за окном.
   – Пойдите поешьте, – велел Баоюй служанкам.
   – Как же мы оставим гостью? – возразила Сижэнь.
   – Ладно тебе, – произнесла Инъэр, разбирая нитки. – Идите и ешьте!
   Сижэнь вышла, оставив двух девочек-служанок на случай, если Баоюю что-нибудь понадобится.
   Баоюй следил за тем, как Инъэр плетет сетку, и вел с ней разговор.
   – Сколько тебе лет?
   – Пятнадцать, – ответила девушка.
   – Как твоя фамилия?
   – Хуан[*].
   – Фамилия прекрасно сочетается с именем, – засмеялся Баоюй. – Ты в самом деле настоящая желтая иволга!
   – Прежде меня называли Цзиньин – Золотая иволга, – улыбнулась Инъэр, – но потом барышня, а за ней и остальные стали звать меня Инъэр.
   – Барышня Баочай, наверное, тебя любит? – полюбопытствовал Баоюй. – Уверен, что, когда она выйдет замуж, непременно возьмет тебя с собой.
   Инъэр рассмеялась, прикрыв рукой рот.
   – Я уже говорил сестре Сижэнь, что завидую тому, кому посчастливится взять в дом твою барышню и тебя, – продолжал Баоюй.
   – Вы еще не знаете, какие редкие достоинства у моей барышни, – сказала Инъэр. – О красоте я не говорю, не это главное.
   Баоюй как зачарованный слушал нежный, певучий голос Инъэр, но когда та заговорила о Баочай, не вытерпел и спросил:
   – Какие же необыкновенные достоинства у твоей барышни? Расскажи!
   – Ладно, – согласилась Инъэр, – только барышне не говорите.
   – Само собой! – пообещал Баоюй.
   – Что это вы тут притихли? – неожиданно донеслось из-за двери, и на пороге появилась сама Баочай. Баоюй заволновался, предложил ей сесть.
   – И охота тебе такой чепухой заниматься, – сказала Баочай, глядя на почти готовую сетку в руках Инъэр. – Лучше бы пояс сплела и украсила яшмой.
   Баоюй рассмеялся и захлопал в ладоши:
   – Сестра Баочай права, я почему-то не подумал о поясе. Вот только не знаю, какой выбрать цвет.
   – Цвет воронова крыла, пожалуй, не подойдет, – промолвила Баочай, – ярко-красный тоже, желтый слишком резкий, синий чересчур мрачный. Лучше всего переплести золотистую нитку с черной.
   Эта мысль очень понравилась Баоюю, он приподнялся на постели и крикнул Сижэнь, чтобы принесла золотистые нитки, но в это время Сижэнь появилась на пороге с двумя чашками в руках.
   – Что за странные творятся дела! – воскликнула Сижэнь. – Только что пообедали, а госпожа прислала еще два кушанья!
   – Наверное, приготовили слишком много, – предположил Баоюй.
   – Нет, здесь что-то не то, – возразила Сижэнь. – Прислали мне одной и не велели даже благодарить! Как тут не удивляться?
   – Раз прислали – ешь, – улыбнулся Баоюй. – Зачем строить догадки?
   – Мне неловко, – призналась Сижэнь. – Ведь раньше ничего подобного не случалось!
   – Неловко? – Баочай рассмеялась. – А если случится что-нибудь еще более неловкое, что тогда?
   Уловив в словах Баочай намек и зная, что она просто так ничего не скажет, Сижэнь вспомнила вчерашний свой разговор с госпожой Ван и все поняла.
   Сижэнь вышла, вымыла руки, поела и принесла Инъэр нитки. Баочай ушла, за ней прислал Сюэ Пань, а Баоюй лежал, наблюдая за работой Инъэр. Неожиданно вошли две служанки госпожи Син и принесли фрукты.
   – Вам полегче? – спросили служанки. – Наша госпожа просит вас завтра пожаловать в гости. Она очень обеспокоена вашим здоровьем.
   – Как только смогу, непременно приду, – обещал Баоюй. – Передайте от меня поклон госпоже и скажите, что мне лучше, пусть не тревожится.
   Он пригласил служанок сесть, а сам позвал Цювэнь и велел отнести половину фруктов барышне Дайюй.
   Но только Цювэнь собралась уходить, как во дворе послышался голос самой Дайюй. Баоюй приказал немедля ее просить.
   Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

{mospagebreak }
Глава тридцать шестая
Вышивающая уток-неразлучниц Баочай слышит от спящего вещие слова;
Познавший волю судеб во дворе Грушевого аромата постигает сокровенные чувства девочки-актрисы
Безмерна была радость матушки Цзя и госпожи Ван, когда они увидели, что Баоюй поправляется. Однако матушка Цзя опасалась, как бы Цзя Чжэн снова не вздумал позвать Баоюя, а потому наказала его старшему слуге:
   – Если придет какой-нибудь гость и господин Цзя Чжэн велит тебе позвать Баоюя, скажи господину, что Баоюй еще слаб и сможет ходить лишь через несколько месяцев, к тому же положение его звезды пока неблагоприятно, поэтому он должен совершать жертвоприношения и ни с кем из чужих не встречаться. Лишь когда наступит девятый месяц, Баоюй сможет выйти из сада.
   То же самое матушка Цзя наказала Сижэнь и велела ей передать Баоюю, чтобы не беспокоился.
   Баоюй, услышав это, очень обрадовался. Беседовать с чиновниками для него было сущим мученьем, высокие шапки и парадные одежды он ненавидел, так же как поздравления, похороны и прочие церемонии. Он теперь не встречался ни с друзьями, ни с родственниками, даже родителей не всегда навещал по утрам и вечерам, как это положено. Целыми днями Баоюй гулял, играл, лежал или сидел в саду, только рано утром навещал матушку Цзя и госпожу Ван, а потом предавался безделью, затевал игры со служанками, шутил и смеялся с ними. Когда же Баочай или еще кто-нибудь принимался его поучать, сердился:
   – Такая чистая, непорочная девочка, а сколько в ней честолюбия и лжи! Как у завзятого стяжателя или казнокрада! Это все выдумки предков для дураков потомков, будто вы скромны и кротки! Не думал я, что наступит время, когда обитательницы яшмовых покоев и расписных палат станут столь лицемерны! Ведь это противоречит добродетелям Неба и Земли, которые дали людям разум и создают все прекрасное в мире!
   Кончилось тем, что на Баоюя махнули рукой и не заводили с ним серьезных разговоров. Только Дайюй его понимала, никогда не уговаривала сделать карьеру и добиться славы, за что Баоюй относился к ней с глубоким уважением.
 
   Но оставим пока Баоюя и расскажем о Фэнцзе. После смерти Цзиньчуань она стала замечать, что несколько слуг и служанок ежедневно являются к ней, справляются о здоровье, всячески льстят, приносят подарки, и в душе у нее зародились подозрения. Но понять, в чем дело, она не могла и однажды, когда в очередной раз ей принесли подарки, вечером, оставшись наедине с Пинъэр, спросила:
   – Не знаешь, что все это значит?
   – Неужели не догадываетесь? – усмехнулась Пинъэр. – Ведь их дочери наверняка служат у госпожи Ван! Госпоже полагается иметь четырех служанок, которым платят по целому ляну серебра в месяц, в то время как остальные служанки получают всего по нескольку сот медных монет! Одной из этих четырех служанок была Цзиньчуань, и каждая из этих женщин мечтает устроить свою дочь на ее место!
   – Да, да, ты права! – согласилась Фэнцзе. – Поистине людям неведомо чувство меры. Дочери их получают вполне прилично, да и работа легкая. Так нет, им все мало! Подумать только, на какую хитрость пошли! Ведь не богачки, чтобы тратиться на подарки. Но я их проучу. От подарков отказываться не стану, а поступлю, как сочту нужным.
   Фэнцзе ни слова не сказала об этом госпоже Ван, по-прежнему принимала подарки и тянула время.
   Но в один прекрасный день, когда к госпоже Ван пришли тетушка Сюэ, Баочай, Дайюй и другие сестры, чтобы полакомиться арбузом, Фэнцзе воспользовалась случаем и сказала:
   – Не стало Цзиньчуань, и у вас теперь не хватает одной служанки, госпожа! Если вы уже подобрали себе кого-нибудь из девушек, скажите мне, и со следующего месяца ей будут выплачивать положенное жалованье.
   – Не понимаю, зачем так много служанок? – пожала плечами госпожа Ван. – Я тебе уже говорила, что пора изменить этот обычай. Мне вполне достаточно тех служанок, которые есть.
   – Откровенно говоря, вы правы, госпожа, – согласилась Фэнцзе, – но только обычай этот старинный. И если другие, помоложе, имеют двух служанок, то что говорить о вас, госпожа! А жалованье в один лян не так уж велико, на нем не сэкономишь.
   – Пожалуй, – кивнула госпожа Ван. – Но пусть тогда эти деньги достанутся Юйчуань, служанок мне больше не нужно, а ей можно платить двойное жалованье, это будет вполне справедливо, раз уж с ее старшей сестрой случилось такое несчастье.
   Фэнцзе почтительно кивнула и повернулась к Юйчуань:
   – Поздравляю тебя!
   Юйчуань низко поклонилась госпоже Ван.
   – Скажи мне, – снова обратилась госпожа Ван к Фэнцзе, – сколько выдают в месяц наложницам Чжао и Чжоу?
   – Как полагается – по два ляна, – ответила Фэнцзе. – И еще наложница Чжао получает два ляна на Цзя Хуаня. Всего четыре ляна да четыре связки медных монет.
   – Это точно? – осведомилась госпожа Ван. – И платят им аккуратно?
   – Разумеется, – не без удивления произнесла Фэнцзе.
   – Дело в том, что недавно кое-кто жаловался, будто ему недодали связку монет, – ответила госпожа Ван. – Что там случилось, не знаешь?
   – Служанкам, которые находятся при наложницах, раньше платили одну связку медных монет в месяц, – пояснила Фэнцзе. – Но с прошлого года стали платить меньше, всего по пятьсот монет, так что на каждой из служанок экономят связку монет. Я в этом не виновата, готова была бы из своих денег доплачивать. Что получаю на них, все отдаю, себе ничего не оставляю. Прибавить или убавить жалованье по своей воле я не могу. Просила не убавлять, получила отказ. На том все и кончилось. Жалованье я отдаю служанкам из рук в руки, не задерживая ни на день. Вспомните, госпожа, что и прежде, когда они получали жалованье из общей казны, редкий месяц обходилось без жалоб.
   Госпожа Ван подумала и спросила:
   – А сколько служанок у старой госпожи получают по одному ляну?
   – Восемь. Вернее, семь, потому что восьмая – Сижэнь.
   – Да-да, – кивнула госпожа Ван. – Ведь у Баоюя нет ни одной служанки, которой полагалось бы жалованье в один лян. Сижэнь и сейчас числится служанкой старой госпожи.
   – Да, именно так, она просто отдана в услужение Баоюю, – поддакнула Фэнцзе. – Поэтому платить ей меньше нельзя. Вот если бы старая госпожа взяла себе еще служанку, тогда другое дело. Справедливее всего дать еще одну служанку Цзя Хуаню, тогда не придется убавлять жалованье Сижэнь. Цинвэнь, Шэюэ и еще пять старших служанок получают в месяц по одной связке в тысячу монет, а Цзяхуэй и семь младших служанок – по пятьсот медных монет. Такова воля старой госпожи, и возмущаться никто не вправе.
   – Вы только послушайте, как говорит эта девочка! – воскликнула тетушка Сюэ. – Слова из нее сыплются, как орехи из перевернутой повозки! И расчеты у нее ясные, и доводы разумные!
   – А вы думали, тетушка, я могу ошибиться? – спросила Фэнцзе.
   – Что ты! Что ты! Разве ты когда-нибудь ошибалась? – вскричала тетушка Сюэ. – Мне просто хочется, чтобы ты говорила спокойнее и берегла свои силы!
   Фэнцзе едва не прыснула со смеху, но сдержалась и продолжала внимательно слушать госпожу Ван.
   А госпожа Ван после некоторого раздумья произнесла:
   – Завтра же выбери служанку для старой госпожи, и пусть ей платят, как до сих пор платили Сижэнь. А Сижэнь будет получать по два ляна серебра и по одной связке монет из моих двадцати лянов. Все остальное пусть ей выдают наравне с наложницами Чжао и Чжоу, только не из общей казны, а за мой счет.
   – Вы слышали? – воскликнула Фэнцзе, обращаясь к тетушке Сюэ. – Ведь я то же самое говорила! Так что все выходит по-моему.
   – И это справедливо, – сказала тетушка Сюэ. – Не говоря уже о внешности Сижэнь, такой характер, поступки и обхождение с людьми теперь поистине редкость!
   – Всем вам хорошо известны достоинства Сижэнь, – сквозь слезы проговорила госпожа Ван. – Баоюю с ней не сравниться. Счастье его, если Сижэнь будет и дальше ему служить!
   – В таком случае, зачем ей таиться, ведь она может с завтрашнего дня перейти жить к Баоюю, – заметила Фэнцзе.
   – Пожалуй, не стоит, – возразила госпожа Ван. – Баоюй слишком молод, да и отец воспротивится. И вот еще что. Пока Сижэнь служанка, Баоюй ее слушается, хотя обращается с ней вольно. А станет она наложницей, не осмелится ему перечить. Годика два-три надо подождать, а там посмотрим.
   Разговаривать больше было не о чем, и Фэнцзе, поклонившись госпоже Ван, вышла из комнаты. На террасе ее дожидались экономки, чтобы доложить о делах. Едва она появилась, как они подошли и спросили:
   – О чем это вы так долго разговаривали с госпожой? Наверное, утомились!
   Фэнцзе ничего не ответила, закатала рукава и остановилась на пороге, заметив:
   – Здесь попрохладнее, я постою немного, пусть ветерком обдует. – Она помолчала и добавила: – Вам показалось, будто я слишком долго разговаривала с госпожой? А что бы вы стали делать на моем месте, если бы госпожа вдруг вспомнила все дела за последние двести лет и потребовала объяснений?
   Она снова сделала паузу и, холодно усмехнувшись, продолжала:
   – Придется теперь быть построже! Пусть жалуются на меня госпоже, я не боюсь! Ничего эти распутные и болтливые бабы не добьются! Служанкам убавили жалованье, а я, видите ли, виновата! А подумали они о том, достойны ли иметь трех служанок?!
   Так, сердясь и ругаясь, Фэнцзе отправилась к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.
 
   Между тем тетушка Сюэ, Баочай и остальные, покончив с арбузом, попрощались с матушкой Цзя и разошлись. Баочай и Дайюй отправились в сад. По пути Баочай пыталась уговорить Дайюй зайти в павильон Благоухающего лотоса, но Дайюй отказалась, сославшись на то, что ей надо купаться.
   Дайюй пошла к себе, и Баочай продолжала путь одна. Она зашла было во двор Наслаждения пурпуром, чтобы поболтать с Баоюем и рассеять дремоту, но там царила мертвая тишина, даже два журавля под бананами, казалось, спали. Баочай миновала галерею, вошла в дом и увидела, что в прихожей спят на кровати вповалку служанки.
   Обогнув ширму, Баочай вошла в комнаты Баоюя. Он тоже спал, а возле него сидела с вышиваньем Сижэнь. Рядом с ней лежала мухогонка из лосиного хвоста с ручкой из кости носорога.
   – Чересчур ты заботлива! – засмеялась Баочай, подходя к Сижэнь. – Зачем тебе мухогонка?! Неужели в комнату могут пробраться мухи и комары?
   Сижэнь вздрогнула от неожиданности, но, увидев Баочай, положила вышиванье на колени и с улыбкой тихо сказала:
   – Как вы меня напугали, барышня! Конечно, я и сама знаю, что через густую кисею ни комары, ни мухи не проникнут. Но мошкара как-то пролезает! Я было задремала и вдруг чувствую, кто-то меня укусил, да так больно, как муравей!
   – Ничего удивительного! – заметила Баочай. – За домом речка, на берегу благоухают цветы. В комнате пахнет благовониями. А насекомые обычно водятся среди цветов и летят на запах. Разве ты не знаешь?
   Баочай поглядела на вышиванье в руках Сижэнь. Это был набрюшник из белого шелка на красной подкладке, Сижэнь вышила на нем утку и селезня среди лотосов. Лотосы были красные, листья темно-зеленые, а утки пестрые.
   – Ай-я! – воскликнула Баочай. – Какая прелесть! Но стоит ли тратить время на пустяки? Для кого же это?
   Сижэнь приложила палец к губам и указала на спящего Баоюя.
   – Зачем ему? – засмеялась Баочай. – Ведь он уже взрослый!
   – Именно потому, что это ему не нужно, я и вышиваю так тщательно, – пояснила Сижэнь. – Если понравится, он, может быть, и наденет. Сейчас очень жарко, а он спит беспокойно, поэтому лишняя одежда не помешает. Тогда пусть себе раскрывается! Вы говорите, я потратила много времени, но это еще что! Посмотрели бы вы, какой набрюшник на нем сейчас!
   – До чего же ты терпеливая! – воскликнула Баочай.
   Сижэнь засмеялась и сказала:
   – Так наработалась, что спину ломит. Может быть, присмотрите за ним, барышня, а я немного пройдусь?
   – Хорошо! – согласилась Баочай, и Сижэнь вышла.
   Увлеченная вышивкой, Баочай не подумала о том, что остается наедине с Баоюем. Девушка села на место Сижэнь и снова принялась рассматривать узор. Вышивка была до того хороша, что Баочай не удержалась, взяла иголку и принялась вышивать.
   В это же самое время Дайюй встретилась с Сянъюнь и уговорила ее пойти поздравить Сижэнь. Но во дворе Наслаждения пурпуром стояла тишина и все спали. Тогда Сянъюнь решила поискать Сижэнь во флигеле, а Дайюй подошла к окну и сквозь тонкий шелк увидела спящего Баоюя в розовой с серебристым отливом рубашке, возле него – Баочай с вышиваньем в руках, а рядом с ней – мухогонку.
   Ошеломленная Дайюй поспешила спрятаться. Затем поманила к себе Сянъюнь и, зажав рукой рот, чтобы не рассмеяться, показала ей на окно. Охваченная любопытством, Сянъюнь заглянула в комнату и уже готова была расхохотаться, но тут вспомнила, как всегда ласкова с ней Баочай и как любит Дайюй осуждать других и злословить. Поэтому она дернула Дайюй за рукав и сказала:
   – Совсем забыла! Сижэнь говорила, что нынче в полдень пойдет на пруд стирать. Пойдем туда!
   Дайюй все поняла, но не подала виду и последовала за Сянъюнь.
   Едва успела Баочай вышить несколько лепестков, как Баоюй заворочался и стал во сне бормотать:
   – Разве можно верить этим буддийским и даосским монахам? Выдумали, будто яшма и золото предназначены друг для друга судьбою? Нет! Судьбой связаны только камень и дерево!
   Баочай призадумалась было, но тут появилась Сижэнь.
   – Еще не проснулся? – спросила она.
   Баочай покачала головой.
   – Я только что встретила барышень Дайюй и Сянъюнь, – сказала Сижэнь. – Они не заходили сюда?
   – Нет, не видела, – ответила Баочай. – А что они тебе сказали?
   – Ничего особенного, – ответила Сижэнь, невольно смутившись. – Просто так, пошутили!
   – На этот раз они не шутили, – возразила Баочай. – Я хотела тебе кое-что рассказать, но ты сразу ушла.
   В этот момент появилась служанка и сказала Сижэнь, что ее зовет Фэнцзе.
   – Это как раз по тому делу, – произнесла Баочай и вместе с Сижэнь и двумя служанками покинула двор Наслаждения пурпуром. От Фэнцзе Сижэнь услышала то, что ей собиралась сказать Баочай. Еще Фэнцзе предупредила, что благодарить нужно только госпожу Ван и что к матушке Цзя не надо идти, чем поставила Сижэнь в неловкое положение.
   Побывав у госпожи Ван, Сижэнь вернулась во двор Наслаждения пурпуром. Баоюй уже проснулся и, узнав, зачем ходила Сижэнь к госпоже Ван, не мог скрыть свою радость.
   – Уж теперь-то ты не уедешь домой! – смеясь, сказал он. – Помнишь, ты говорила как-то, когда вернулась из дому, будто жить здесь тебе невмоготу и старший брат собирается тебя выкупить. Все это ты придумала, чтобы попугать меня! Посмотрим, кто теперь осмелится тебя забрать.
   – Не болтай глупостей, – усмехнулась Сижэнь. – Я принадлежу не тебе, а твоей бабушке, и если захочу уйти, спрашиваться буду не у тебя, а у нее!
   – Пусть так, – согласился Баоюй, – а тебе безразлично, что подумают люди, если ты попросишь тебя отпустить? Ведь все будут считать, что это из-за моего дурного характера!
   – Как?! – вскричала Сижэнь. – Неужели ты думаешь, что я способна служить человеку низкому и плохому? Да я скорее умру! Ведь никто не живет больше ста лет, так уж лучше со всем разом покончить, чтобы не видеть ничего и не слышать!
   – Хватит, хватит! – вскричал Баоюй, зажимая ей рот рукой. – Зачем ты так говоришь?!
   Сижэнь знала, что лести Баоюй не терпит. Но ей было известно и то, что искренние, идущие от души слова тоже заставляют его страдать, поэтому она раскаивалась в своей опрометчивости. Чтобы как-то загладить вину, Сижэнь заговорила о весеннем ветре, об осенней луне, о пудре и румянах, о красоте девушек – в общем, обо всем, что было особенно дорого Баоюю. Ненароком она вдруг снова упомянула о смерти, но тут же спохватилась и умолкла, причем на самом интересном месте, и Баоюй с улыбкой сказал:
   – Все умирают! Но умирать надо достойно. А эти седовласые глупцы только и твердят о том, что великим мужем можно стать, лишь соблюдая правило: «Сановник гибнет, укоряя государя, военный умирает, сражаясь с врагом». Им и в голову не приходит, что только глупый государь казнит смелых сановников. Если же все сановники станут жертвовать жизнью лишь ради того, чтобы прославиться, что будет делать государь? В бою можно погибнуть только во время войны, но что станется с государством, если, мечтая о славе, все сразу захотят умереть?
   – В древние времена умирали лишь в тех случаях, когда иного выхода не было! – перебила его Сижэнь.
   – Но ведь может случиться, что полководец недальновиден и мало что смыслит в ратном деле и потому погибает? – возразил Баоюй. – Это ты тоже называешь безвыходным положением? И уж никак нельзя сравнивать сановника с военным. Он заучит наизусть одну-две книги и начинает всех и вся обличать, лезет к государю с глупыми, бесполезными советами, старается стяжать себе славу преданного и доблестного, а когда его ставят на место, возмущается и в конце концов сам навлекает на себя гибель. Неужели и это безвыходное положение? Таким людям следовало бы помнить, что государю власть дана самим Небом, а раз так, значит, он – человек совершенный. Готовые отдать жизнь ради славы не постигли, в чем долг подданного перед государем. Если бы мне, например, выпало счастье умереть на ваших глазах и река унесла мое тело в неведомые края, куда и птицы не залетают, прах мой развеял бы ветер, а душа больше не возродилась, – мою смерть можно было бы считать своевременной.
   Сижэнь показалось, что Баоюй сошел с ума или бредит. Она ничего не сказала и, сославшись на усталость, поспешила уйти. Баоюй вскоре уснул. А на следующий день даже не вспомнил о том, что говорил накануне.
 
   Однажды Баоюю, которому давно уже наскучило бродить по саду, припомнилась ария из пьесы «Пионовая беседка», он дважды ее прочел, но остался недоволен. Ему не раз приходилось слышать, что среди двенадцати девочек-актрис, живущих в саду Грушевого аромата, есть одна по имени Лингуань на ролях молодых героинь, которая поет лучше своих подруг. И Баоюй отправился в сад Грушевого аромата. Там, во дворе, он увидел Баогуань и Юйгуань. Они с улыбкой бросились ему навстречу и предложили сесть.
   – Вы не знаете, где Лингуань? – спросил Баоюй.
   – У себя, – ответили девочки.
   Когда Баоюй вошел, Лингуань лежала на подушках и даже не пошевелилась при его появлении.
   Баоюй, выросший среди девочек, бесцеремонно сел рядом с ней и попросил спеть арию «В воздухе в ясный безоблачный день кружится ивовый пух». Но, против его ожиданий, девочка отодвинулась подальше и сердито заявила:
   – Не могу, охрипла. Недавно сама госпожа за нами присылала, а я все равно не стала петь!
   Лингуань выпрямилась и села. Только сейчас Баоюй узнал в ней ту самую девочку, которая недавно в саду под кустом чертила на земле иероглиф «цян» – роза.
   Обескураженный столь бесцеремонным обхождением, Баоюй покраснел и, ругая себя за робость, покинул комнату. Баогуань бросилась к нему с расспросами, и Баоюй рассказал все как было.
   – Не обращайте внимания, – рассмеялась Баогуань. – Сейчас придет господин Цзя Цян – уж он-то заставит ее спеть!
   – А где он? – спросил Баоюй, у которого от этих слов на душе стало тоскливо.
   – Не знаю, – ответила Баогуань. – Пошел, наверное, исполнять очередной каприз Лингуань.
   Озадаченный, Баоюй постоял немного и вскоре увидел Цзя Цяна. В руках у него была клетка с небольшим помостом внутри наподобие сцены, а на помосте – птичка. С веселым видом, очень довольный, Цзя Цян спешил к Лингуань, но, увидев Баоюя, остановился.
   – Что это за птичка? – спросил Баоюй.
   – «Яшмовый хохолок», – с улыбкой ответил Цзя Цян. – Она ученая, умеет держать в клюве флажок и делать разные фокусы.
   – Сколько ты за нее заплатил?
   – Один лян и восемь цяней серебра.
   Цзя Цян попросил Баоюя посидеть, а сам пошел к Лингуань.
   Баоюй, разбираемый любопытством, сразу забыл о цели своего прихода и осторожно приблизился к двери.
   – Смотри, что я тебе принес! – сказал Цзя Цян, обращаясь к Лингуань.
   Девочка приподнялась на подушке.
   – Будешь теперь играть с этой птичкой. Все веселее! Сейчас увидишь, какие штуки она выделывает.
   Он взял горсточку зерна и показал птичке. Та вскочила на помост, начала смешно прыгать и размахивать флажком. Прибежали остальные девочки-актрисы и так и покатились со смеху, но Лингуань по-прежнему оставалась хмурой, раз-другой улыбнулась и опять опустилась на подушки.
   На вопрос Цзя Цяна, понравилась ли ей птичка, Лингуань в сердцах ответила:
   – Мало того, что нас держат в этой тюрьме и учат кривляться, так ты еще притащил птицу, которая тоже кривляется! Будто в насмешку над нами! Чтобы мы поняли, кто мы такие!
   – Ох, и дурак же я! – воскликнул Цзя Цян. – Истратил почти два ляна серебра, чтобы тебя хоть немного развлечь! А ты вон что говоришь! Ладно! Выпущу птичку на волю, не сердись только!
   Он выпустил птичку, а клетку сломал.
   – Птица, конечно, не человек, но и у нее есть свое гнездышко, зачем же превращать ее в глупую забаву?! Сегодня я снова кашляла кровью, и госпожа велела позвать доктора, а ты куда-то пропал. Оказывается, побежал за какой-то птичкой, чтобы посмеяться надо мной! Никому я здесь не нужна, никто обо мне не заботится! Я даже рада, что заболела!
   – Ведь совсем недавно я говорил с доктором! – стал оправдываться Цзя Цян. – Он сказал, что ничего серьезного у тебя нет, примешь раз-другой лекарство, и все пройдет. Кто мог подумать, что ты опять начнешь кашлять? Я мигом сбегаю за доктором!
   И Цзя Цян бросился к двери.
   – Постой! – остановила его Лингуань. – Если будешь бегать по такой жаре – заболеешь, зачем мне тогда доктор?
   Только сейчас Баоюй понял, почему Лингуань чертила на земле иероглиф «цян», и ошеломленный бросился прочь.
   Цзя Цян, поглощенный мыслями о Лингуань, даже не заметил его ухода. Баоюя проводили девочки.
   Терзаемый сомнениями, Баоюй возвратился во двор Наслаждения пурпуром и там увидел Дайюй и Сижэнь, они о чем-то беседовали.
   – Все, что я сказал тебе вчера вечером, – вздор, – едва переступив порог, заявил он Сижэнь. – Недаром отец считает меня дураком и тупицей! Я мечтал утонуть в реке ваших слез! Какая нелепость! Нет, ваши слезы принадлежат вам, а не мне! Так что оплакивайте кого хотите!
   Разговор накануне Сижэнь восприняла как шутку и уже успела забыть, поэтому сказала со смехом:
   – Да ты и в самом деле сошел с ума!
   Баоюй промолчал. Только сейчас он понял, что каждый заботится лишь о собственной судьбе, и с этого дня, сокрушенно вздыхая, думал:
   «Кто же окропит слезами мою могилу?»
 
   Между тем Дайюй, заметив, что Баоюй не в себе, решила, что это опять какое-то наваждение, и как ни в чем не бывало сказала:
   – Я только что от твоей матушки, оказывается, завтра день рождения тетушки Сюэ. Мне велели узнать, собираешься ли ты к ней в гости. Если собираешься, предупреди матушку!
   – Я не был даже у старшего господина Цзя Шэ в день его рождения, зачем же мне ходить к тетушке? Я вообще не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел. Да и как в такую жару надевать выходной костюм? Нет, ни за что не пойду! Думаю, тетушка не рассердится.
   – Как ты можешь так говорить? – вскричала Сижэнь. – Тетушка и живет недалеко, и по родству тебе ближе, чем старший господин. Что она подумает, если ты не придешь ее поздравить? А боишься жары, встань пораньше, поздравь ее, выпей там чаю и возвращайся домой! Все же лучше, чем совсем не пойти.
   – Да, да! – со смехом воскликнула Дайюй, не дав Баоюю рта раскрыть. – Ты непременно должен навестить сестру Баочай, хотя бы за то, что она отгоняла от тебя комаров.
   – Каких комаров? – спросил изумленный Баоюй.
   Сижэнь ему рассказала, как накануне днем он уснул, а она попросила барышню Баочай побыть с ним немного.
   – Напрасно ты это сделала! – укоризненно покачал головой Баоюй. – Столько злых языков вокруг! Непременно пойду завтра!
   Пока происходил этот разговор, появилась Сянъюнь, за ней прислали из дому, и она пришла попрощаться. Баоюй и Дайюй вскочили и предложили ей сесть, но она отказалась, и им обоим ничего не оставалось, как ее проводить. Сянъюнь едва сдерживала слезы, но плакать и жаловаться на свою горькую судьбу стеснялась.
   Пришла Баочай, Сянъюнь стало еще тяжелее, и она медлила с отъездом. Однако Баочай, зная, что служанки расскажут обо всем тетке и та разгневается, принялась ее торопить. Сянъюнь проводили до вторых ворот,
   Баоюй хотел идти дальше, но Сянъюнь запротестовала. Она подозвала его к себе и шепнула на ухо:
   – Если бабушка обо мне забудет, напомни, чтобы как-нибудь снова прислала за мной.
   Баоюй кивнул.
   После отъезда Сянъюнь все возвратились в сад.
   Если хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.
{mospagebreak }
Глава тридцать седьмая
В кабинете Осенней свежести собирается поэтическое общество «Бегония»;
Во дворе Душистых трав придумывают темы для стихов о хризантеме
Мы не будем рассказывать о том, как Баоюй после отъезда Сянъюнь по-прежнему веселился, гулял в саду и увлекался стихами, а вернемся к Цзя Чжэну. С того дня как Юаньчунь навестила родных, он еще усерднее выполнял свой служебный долг, стремясь отблагодарить государя за оказанную милость.
   Государю были по душе прямой характер Цзя Чжэна и его безупречная репутация. И хотя должность он получил не в результате государственных экзаменов, а по наследству, человеком он был высокообразованным, и государь назначил его своим полномочным посланцем по экзаменационной части, тем самым показав, что заботится о выдвижении честных и способных людей.
   Цзя Чжэн благоговейно принял повеление государя, с помощью гадания выбрал счастливый для отъезда двадцатый день восьмого месяца, совершил жертвоприношения предкам, распрощался с матушкой Цзя и отправился в путь.
   О том, как провожал его Баоюй и что делал в пути сам Цзя Чжэн, рассказывать нет надобности.
   С отъездом отца Баоюй почувствовал себя совершенно свободным, целыми днями играл и резвился в саду Роскошных зрелищ, ничем серьезным не занимался, в общем, как говорится, дни и ночи заполнял пустотой.
   Однажды его одолела скука и, чтобы хоть немного развлечься, он навестил матушку Цзя, от нее побежал к госпоже Ван, но тоска не проходила. Он возвратился в сад, но только было стал переодеваться, как появилась Цуймо и подала ему листок цветной бумаги. Это было письмо.
   – Как же это я забыл навестить сестру Таньчунь! – воскликнул Баоюй. – Очень хорошо, что ты пришла! Как себя чувствует твоя барышня? Ей лучше?
   – Барышня совершенно здорова, сегодня даже лекарство не принимала, – ответила Цуймо. – Оказывается, у нее была легкая простуда.
   Баоюй развернул письмо. Вот что там было написано:
   «Младшая сестра Таньчунь почтительно сообщает своему второму старшему брату, что накануне вечером небо прояснилось и луна была на редкость яркая, словно умытая дождем. Уже трижды перевернули водяные часы, а я все не ложилась, бродила у забора под сенью тунговых деревьев, пока не продрогла от ветра и росы.
   Недавно вы лично потрудились меня навестить, а затем прислали мне со служанкой в подарок плоды личжи и письмо, достойное кисти Чжэньцина[260]. Разве заслуживаю я таких знаков внимания?!
   Вернувшись в комнату, я склонилась над столом и вдруг подумала о том, почему древние, живя в мире, где все стремились к славе и богатству, селились у подножий высоких и пенящихся водопадов.
   Приглашая друзей из близких и дальних мест, они выдергивали чеку и хватались за оглобли[261]. Вместе с единомышленниками собирали поэтические общества и читали стихи. И хотя подчас это бывало мимолетным увлечением, слава их оставалась в веках.
   Ваша младшая сестра талантами не блещет, зато ей выпало счастье жить среди ручейков и горок и восхищаться изысканными стихами Линь Дайюй и Сюэ Баочай. Увы! У нас на открытых ветру дворах и на лунных террасах не собираются знаменитые поэты. А ведь там, где «виднеется флаг среди абрикосов», или у ручья Персиков можно пить вино и сочинять стихи!
   Кто сказал, что в прославленном поэтическом обществе «Лотос» могли быть только мужчины и что в общество «Восточные горы» не принимали женщин?
   Если вы, несмотря на глубокий снег, удостоите меня своим посещением, я велю прибрать в комнатах и буду вас ожидать.
   О чем с уважением сообщаю».
   Окончив читать, Баоюй радостно захлопал в ладоши и засмеялся:
   – Какая же умница третья сестренка! Сейчас побегу к ней, и мы обо всем потолкуем!
   Баоюй выскочил из комнаты, Цуймо последовала за ним. Но едва они достигли беседки Струящихся ароматов, как Баоюй увидел привратницу, которая спешила навстречу тоже с письмом в руках.
   – Вам послание от брата Цзя Юня, – приблизившись к Баоюю, сказала женщина. – Он велел справиться о вашем здоровье и дожидается у ворот.
   Вот что было в письме:
   «Никчемный и ничтожный сын Цзя Юнь почтительно справляется о драгоценнейшем здоровье и желанном покое своего отца!
   С тех пор как вы оказали мне божескую милость, признав своим сыном, я дни и ночи думаю, как бы выразить вам свое уважение и покорность. К сожалению, такого случая до сих пор не представилось.
   Недавно мне велено было закупить цветы и травы, и, к великому моему счастью, я познакомился со многими известными садоводами и побывал во многих знаменитых садах. Случайно узнал, что существует весьма редкий вид белой бегонии, раздобыть которую трудно. Но все же мне удалось достать два горшка. Оставьте их для себя, если по-прежнему считаете меня своим сыном!
   Я не осмелился лично явиться, чтобы не смутить гуляющих в саду барышень, ведь погода стоит очень жаркая! Поэтому я и решил почтительно справиться о вашем здоровье в письме.
   Преклонив колена, ваш сын Цзя Юнь выражает вам свое глубокое сыновнее уважение».
   – Он что-нибудь принес? – с улыбкой спросил Баоюй у женщины.
   – Два горшка с цветами, – ответила та.
   – Передай ему, – сказал Баоюй, – что я весьма признателен за внимание, возьми цветы и отнеси в мою комнату.
   Когда Баоюй пришел в кабинет Осенней свежести, там уже были Баочай, Дайюй, Инчунь и Сичунь. Увидев Баоюя, они, громко смеясь, воскликнули:
   – Еще один пожаловал!
   – Полагаю, что мысль моя не так уж банальна, – произнесла с улыбкой Таньчунь. – От нечего делать я написала несколько приглашений и просто не ожидала, что все явятся по первому зову.
   – Жаль, что подобная мысль тебе раньше не пришла в голову, – вскричал Баоюй. – Нам давно пора создать поэтическое общество!
   – Сейчас еще не поздно, – возразила Дайюй. – Так что можешь не сокрушаться. Только создавайте общество без меня, я не осмелюсь в него вступить.
   – Если не ты, то кто же осмелится? – спросила Инчунь.
   – Дело это важное и серьезное, поэтому все должны принять в нем участие, – заметил Баоюй, – и незачем скромничать и упрямиться. Пусть каждый выскажет свое мнение, а мы все обсудим. Начнем с сестрицы Баочай, потом сестрица Дайюй скажет.
   – Не торопись, – прервала его Баочай, – Еще не все собрались.
   Не успела она это сказать, как вошла Ли Вань.
   – Как замечательно вы это придумали – создать поэтическое общество! – воскликнула она. – Признаться, подобная мысль появилась у меня еще весной, но я ничего никому не сказала, потому что сама стихов писать не умею. А потом забыла об этом. Если третья сестра согласна, я готова ей помочь чем смогу.
   – Раз уж мы решили создать поэтическое общество, – значит, мы все поэты, – заметила Дайюй, – и поэтому прежде всего нам следует отказаться от таких обращений друг к другу, как «сестра», «сестрица», «дядя», «тетя».
   – Совершенно верно, – поддержала ее Ли Вань. – Куда интересней выбрать себе псевдоним! Я, например, хочу называться Крестьянка из деревушки Благоухающего риса.
   – А я – Обитательница кабинета Осенней свежести, – подхватила Таньчунь.
   – Обитательница, хозяйка – это как-то неблагозвучно, – возразил Баоюй, – и, пожалуй, избито. Здесь ведь растет столько утунов и бананов, хорошо бы их включить в псевдоним.
   – Придумала, придумала! – рассмеялась Таньчунь. – Я больше всего люблю бананы, так что называйте меня Гостья из-под банана.
   – Замечательно! Прекрасно! – закричали все дружно.
   – Что ж, давайте скорее ее поздравим и примемся за вино! – воскликнула Дайюй.
   Никто не понял, что она имеет в виду. Тогда Дайюй пояснила:
   – У Чжуан-цзы говорится: «Листья бананов скрывают оленя». Уж не сравнивает ли себя Таньчунь с оленем, раз хочет называться Гостьей из-под банана? Хватайте ее, сделаем из нее вяленую оленину!
   Все рассмеялись, а Таньчунь с улыбкой произнесла:
   – Опять ты меня поддеваешь! Ну погоди, я и для тебя придумала подходящий псевдоним. Когда-то Эхуан и Нюйин окропили слезами бамбук и он стал пятнистым. Такой бамбук называют и поныне сянфэй[262]. Сестрица Дайюй живет в павильоне Реки Сяосян и часто льет слезы, так что бамбук, который растет у нее во дворе, скоро, пожалуй, тоже станет пятнистым. Вот и давайте называть Дайюй Феей реки Сяосян.
   Все громко захлопали в ладоши. Дайюй ничего не сказала. Только голову опустила.
   – А я придумала псевдоним для сестры Баочай, – произнесла Ли Вань, – всего из трех слов.
   – Какой же? – с интересом спросили все хором.
   – Царевна Душистых трав, – с улыбкой ответила Ли Вань. – Нравится вам?
   – Великолепно! – отозвалась Таньчунь.
   – А у меня какой будет псевдоним? – нетерпеливо спросил Баоюй. – Придумайте поскорее!
   – Давно придумали – Занятый бездельник, – со смехом промолвила Баочай.
   – Можно оставить твое старое прозвище, – Повелитель Цветов Красного грота, – предложила Ли Вань.
   – Не стоит, пожалуй, – возразил Баоюй. – Ведь это было давно, еще в детстве.
   – Я придумала для тебя прозвище! – заявила Баочай. – Быть может, оно грубовато, но тебе вполне подойдет. Мало кому удается в Поднебесной быть богатым и знатным и в то же время бездельничать. Я думала, это вообще невозможно. Но, как ни странно, тебе удалось. Поэтому мы будем называть тебя Богатый и знатный бездельник. Согласен?
   – Слишком хорошо для меня! – с улыбкой произнес Баоюй. – Впрочем, называйте как вам угодно!
   – Прозвище надо давать со смыслом, – вмешалась Дайюй. – Баоюй живет во дворе Наслаждения пурпуром, вот и назовем его Княжич, Наслаждающийся пурпуром.
   – Неплохо, – согласились остальные.
   – А как мы назовем вторую барышню Инчунь и четвертую барышню Сичунь? – поинтересовалась Ли Вань.
   – Нам псевдоним не нужен, – поспешила сказать Инчунь. – Мы ведь не умеем сочинять стихи.
   – Неважно, – возразила Таньчунь, – псевдоним все равно нужен.
   – Инчунь живет на острове Водяных каштанов, так что будем называть ее Властительницей острова Водяных каштанов, – предложила Баочай. – А Сичунь, которая живет в павильоне Благоухающего лотоса, – Обитательницей павильона Благоухающего лотоса.
   – Вот и хорошо, – произнесла Ли Вань. – Я старше вас всех, и вы должны меня слушаться. Нас в обществе семь человек, но я, вторая барышня и четвертая барышня не умеем сочинять стихов, так что придется вам сделать нас распорядительницами.
   – У всех теперь есть псевдонимы, а ты по-прежнему называешь их барышнями, – с улыбкой заметила Таньчунь. – Давайте уговоримся за это штрафовать. А то, выходит, мы напрасно старались?
   – Когда окончательно обо всем договоримся, тогда и составим уложение о штрафах, – согласилась Ли Вань и сказала: – Собираться будем у меня, у меня просторно. И если вы, поэты, не гнушаетесь простыми, невежественными людьми, которые не умеют сочинять стихов, позвольте мне распоряжаться устройством угощений. Может быть, общаясь с вами, обладающими тонким поэтическим вкусом, я тоже научусь сочинять стихи. Мне хотелось бы стать во главе общества, но одна я не справлюсь, нужны две помощницы. Желательно, чтобы это были Властительница острова Водяных каштанов и Обитательница павильона Благоухающего лотоса. Первая будет назначать темы для стихов и задавать рифмы, вторая – вести необходимые записи и следить за порядком. Это не значит, что нам возбраняется сочинять стихи. Если тема несложная и легкие рифмы, мы, пожалуй, тоже сочиним несколько строк. Остальным же сочинять стихи обязательно. Таково мое предложение, если вы со мной не согласны, я не смею настаивать.
   Инчунь и Сичунь были равнодушны к стихам, к тому же они робели при таких талантах, как Сюэ Баочай и Линь Дайюй, и поэтому с радостью согласились с Ли Вань, сказав:
   – Ты права!
   Таньчунь и остальные девушки догадались, в чем дело, и возражать не стали.
   – Ладно, – сказала напоследок Таньчунь. – Только забавно, что создать общество придумала я, а вы будете мною распоряжаться!
   – Давайте сходим в деревушку Благоухающего риса, – предложил Баоюй.
   – Вечно ты торопишься! – с укором сказала Ли Вань. – Надо раньше договориться, а уж потом я вас приглашу.
   – А как часто мы будем собираться? – спросила Баочай.
   – Раза два-три в месяц вполне достаточно, – заметила Таньчунь. – Чаще неинтересно.
   – Верно, – поддержала ее Баочай. – Только являться все должны обязательно, в любую погоду. Если же на кого-нибудь вдруг найдет вдохновение, можно об этом сказать и пригласить всех к себе, не дожидаясь намеченного дня. Это будет даже интересно!
   – Очень интересно, – согласились все.
   – Поскольку мне первой пришла в голову мысль создать общество, то и право первой устроить угощение принадлежит мне, – заявила Таньчунь.
   – В таком случае открытие общества назначаем на завтра, – предложила Ли Вань и обратилась к Таньчунь:
   – Согласна?
   – Давайте это сделаем прямо сейчас, – сказала Таньчунь. – Ты задашь тему для стихов, Властительница острова Водяных каштанов задаст рифмы, а Обитательница павильона Благоухающего лотоса будет следить за порядком.
   – А по-моему, несправедливо, чтобы задавал тему и рифмы кто-нибудь один, – заметила Инчунь. – Лучше всего тянуть жребий.
   – По дороге сюда я видела, как в сад принесли два горшка с очень красивой белой бегонией, – сказала Ли Вань. – Почему бы нам не сочинить о ней стихи?
   – Так ведь ее никто не видел! – запротестовала Инчунь.
   – Все знают, какая она, белая бегония, – возразила Баочай. – Зачем же на нее смотреть? Древние слагали стихи в минуты вдохновения и не всегда писали о том, что видели в данный момент. Иначе у нас не было бы так много замечательных стихов.
   – В таком случае я задам рифмы, – уступила Инчунь.
   Она взяла с полки томик стихов, раскрыла наугад, показала всем четверостишие с семисловной строкой и заявила, что все должны писать такие стихи. Затем она обратилась к одной из служанок:
   – Назови первое пришедшее тебе в голову слово.
   Девушка стояла, прислонившись к дверям, и не задумываясь выпалила: «У дверей».
   – Итак, первое понятие – «дверь», – сказала Инчунь. – Оно по своему звучанию попадает в тринадцатый раздел. В наших стихах дверь должна быть упомянута в первой строке.
   Она потребовала шкатулку с карточками рифм, извлекла из нее тринадцатый ящичек…
   – Попались слова, которые очень трудно сочетаются, – заметил Баоюй.
   Тем временем Шишу приготовила четыре кисти и четыре листа бумаги и подала каждому. Все стали сочинять стихи, одна лишь Дайюй как ни в чем не бывало играла листьями утуна, любовалась осенним пейзажем и шутила со служанками.
   Одной из служанок Таньчунь приказала возжечь благовонную палочку «аромат сладостного сна». Эта палочка, длиной в три цуня и толщиной с обыкновенный фитиль, сгорала довольно быстро, и за это время нужно было написать стихотворение; кто не успеет, того штрафуют.
   Таньчунь сочинила первая, записала, подправила и передала Инчунь.
   – Царевна Душистых трав, у тебя готово? – спросила она у Баочай.
   – Готово-то готово, но, кажется, плохо получилось, – откликнулась та.
   Баоюй, заложив руки за спину, медленно прохаживался по террасе. Вдруг он обратился к Дайюй:
   – Слышала? У них уже готово!
   – Обо мне не беспокойся, – отозвалась Дайюй.
   Баоюй заметил, что Баочай успела начисто переписать свои стихи, и воскликнул:
   – Вот беда! От благовонной палочки остался всего цунь, а у меня лишь четыре строки!
   И он снова обратился к Дайюй:
   – Палочка вот-вот истлеет! Поторопись!
   Дайюй пропустила его слова мимо ушей.
   – Ладно, не буду тебя ждать, – сказал наконец Баоюй. – Надо записать, посмотрю, что получилось.
   Он подошел к столу, взял кисть и принялся писать.
   – Приступаем к чтению! – объявила Ли Вань. – Кто не успел, кончайте, не то оштрафуем.
   – Крестьянка из деревушки Благоухающего риса не умеет писать стихов, зато она хорошо их читает, – заметил Баоюй, – к тому же она самая справедливая из нас, поэтому давайте договоримся принимать все ее замечания.
   Девушки закивали в знак согласия.
   Первыми Ли Вань прочла стихи Таньчунь.
Воспеваю белую бегонию

 
Тяжелая, захлопнутая дверь.
Холодная трава, вечерний луч погас.
 
 
У лестницы дворца зеленым мхом
Бока покрыты в ряд стоящих ваз.
 
 
Что есть нефрит? Чистейшая душа.
Нет ничего прозрачнее нефрита.
 
 
А снег – что это?[263] Это феи лик,
У ней, растаяв, вся душа открыта.
 
 
А сердца аромат? Пылинка в пустоте.
А гордость, красота? Им сила не дана…
 
 
…Уж в третьей страже ночь. Причудливая тень.
Бегония цветет, и светит ей луна…
 
 
Не надо говорить, что может вознестись
Святая в скромном белом одеянье, —
 
 
О том она поет, как луч вечерний гас
И как потухло дня последнее сиянье.
 

   Стихи Таньчунь всем очень понравились, и Ли Вань стала читать написанное Баочай.

 
Как будто за закрытыми дверями
Сокровища хранишь и аромат.
 
 
Возьму кувшин, чтобы наполнить вазу
Живительною влагой до краев.
 
 
Тень осени я со ступеней смою, —
Тебя румяна, пудра не прельстят.
 
 
Твоя душа как из росинок слита,
Ты – холодность, ты – белизна снегов…
 
 
Ты – бледность. Но таинственная бледность,
Что не бывает у других цветов.
 
 
Да, ты грустна, но грусть твоя такая,
Которая не затемнит нефрит.
 
 
Пусть Чистоту наш Белый император[264]
Приемлет в дар как лучший из даров!
 
 
…Прелестна и печальна ты, как солнце,
Что на закате грустный свет струит.
 

   – Ведь и вправду Царевна Душистых трав! – воскликнула Ли Вань и взяла стихотворение Баоюя.

 
Окрасила ласково двери
Осенняя бледность и свежесть,
 
 
Встряхнулась седьмая из веток[265],
И вазу наполнила снежность.
 
 
Тай-чжэнь из бассейна выходит…
А ты – ее тень ледяная.
 
 
Душа твоя, словно у Си-цзы,
Трепещет, нефритом сияя.
 
 
Нет, ветер под утро не сдунул
Печали столикой и тяжкой,
 
 
Следы твоих слез безутешных
Дождь, видно, умножил вчерашний,
 
 
И я, опершись на перила,
Предчувствием смутным объятый,
 
 
И звуки валька различаю
И флейту в минуты заката…
 

   – Лучше всех сочинила Таньчунь! – заявил Баоюй, когда Ли Вань кончила читать. Однако Ли Вань отдала предпочтение Баочай.
   – Стихи сестры Баочай самые выразительные, – сказала она и стала торопить Дайюй.
   – Разве все уже окончили? – спросила Дайюй.
   – Все.
   Дайюй взяла кисть, единым духом написала стихотворение и бросила на стол. Ли Вань принялась читать:

 
Сянцзянский полог[266] не задернут,
Проход в двери полуоткрыт,
Разбитый лед – земле убранство,
А вазу красит лишь нефрит.
 

   Едва Ли Вань закончила, как Баоюй не выдержал и стал громко выражать свое восхищение:
   – И как только она сумела так придумать!
   Ли Вань продолжала:

 
Возьму тайком бутончик груши, —
Бегонии в ней белой – треть,
Зато в душе у дикой сливы
Возможно всю ее узреть![267]
 

   – Сколько глубокого чувства в этих строках! – закричали все. – Замечательно!

 
Святыми лунных дебрей, видно,
Рукав твой белый был расшит,
Ты – дева грустная в покоях,
Что, вся в слезах, одна скорбит…
 
 
Нежна, застенчива… Кому же
Хотя бы слово скажешь вслух?
Ты к западным ветрам склонилась[268].
Уж скоро ночь. Закат потух.
 

   – Это стихотворение самое лучшее! – в один голос заявили все.
   – Если говорить об утонченности и оригинальности, не возражаю, – сказала Ли Вань, – что же касается глубины мысли, оно несомненно уступает стихотворению Царевны Душистых трав.
   – Суждение вполне справедливое, – согласилась Таньчунь. – Фее реки Сяосян присуждается второе место.
   – Самое неудачное – это стихотворение Княжича, Наслаждающегося пурпуром, – заявила Ли Вань. – Вы согласны?
   – Ты совершенно права, – подтвердил Баоюй. – Стихи мои никуда не годятся. А вот стихи Царевны Душистых трав и Феи реки Сяосян следовало бы еще раз обсудить.
   – Не вмешивайся, будет так, как я решила, – оборвала его Ли Вань, – а если еще кто-нибудь об этом заведет разговор, оштрафуем.
   Баоюю ничего не оставалось, как замолчать.
   – Собираться будем второго и шестнадцатого числа каждого месяца, – продолжала Ли Вань. – Задавать темы и рифмы позвольте мне. Можно устраивать и дополнительные собрания, хоть каждый день, если на кого-нибудь вдруг снизойдет вдохновение, я возражать не стану. Но второго и шестнадцатого все должны непременно являться.
   – А название какое будет у общества? – спохватившись, спросил Баоюй.
   – Слишком простое – неоригинально, – заметила Таньчунь, – слишком вычурное тоже нехорошо. Лучше всего назвать его «Бегония». Ведь именно о ней наши первые стихи! Быть может, название несколько примитивно, зато соответствует действительности.
   Никто не стал возражать. Поболтав еще немного, они выпили вина, полакомились фруктами и разошлись кто домой, кто к матушке Цзя и госпоже Ван. Но об этом мы рассказывать не будем.
   А сейчас вернемся к Сижэнь. Она никак не могла догадаться, что за письмо получил Баоюй и куда ушел вместе с Цуймо. Вдобавок появились женщины с двумя горшками бегонии. Сижэнь еще больше изумилась, стала расспрашивать, откуда цветы, и ей рассказали.
   Сижэнь велела оставить цветы, попросила подождать в передней, а сама пошла во внутренние покои. Там она отвесила шесть цяней серебра, взяла три сотни медных монет и, когда вернулась, вручила все женщинам, наказав:
   – Серебро отдайте слугам, которые принесли цветы, а медные монеты возьмите себе на вино.
   Те встали и, улыбаясь, поблагодарили Сижэнь, но деньги взяли лишь после настоятельных уговоров.
   – Дежурят ли у ворот вместе с вами мальчишки? – спросила Сижэнь.
   – Дежурят, их четверо, – ответила одна из женщин. – Это на случай, если кто-нибудь из них понадобится господам. Может быть, у вас будут какие-нибудь приказания, барышня? Скажите, мы передадим слугам.
   – У меня? Приказания? – улыбнулась Сижэнь. – Тут второй господин Баоюй хотел послать подарки барышне Ши Сянъюнь. Так что вы пришли кстати. Передайте слугам, чтобы наняли коляску, и возвращайтесь за деньгами. Только сюда слуг не присылайте – незачем.
   – Слушаемся! – почтительно ответили женщины и удалились.
   Сижэнь вернулась в комнату и хотела сложить на блюдо подарки для Сянъюнь, но каково же было ее удивление, когда она увидела, что блюдо исчезло.
   – Вы не знаете, куда подевалось агатовое блюдо? – спросила Сижэнь у служанок, занятых вышиваньем.
   Служанки изумленно переглянулись.
   – Кажется, на нем отнесли плоды личжи третьей барышне Таньчунь, – промолвила наконец после длительного молчания Цинвэнь, – не знаю только, где оно сейчас.
   – Разве мало в доме всевозможных блюд, – недовольным тоном заметила Сижэнь, – зачем было брать именно это?!
   – Я тоже так говорила, – сказала Цинвэнь, – но уж очень красиво выглядели на этом блюде сложенные горкой личжи. Третьей барышне, видимо, так понравилось, что она вместе с фруктами оставила у себя и блюдо. Поэтому нечего беспокоиться! Кстати, две вазы, которые взяли недавно, тоже еще не принесли! Они стояли вон там, наверху.
   – Ах, – воскликнула Цювэнь. – С этими вазами связана весьма забавная история. Наш господин, уж если вздумает выказать родителям уважение, непременно перестарается. Однажды, когда распустились цветы корицы, он сломал две ветки и хотел поставить в вазу, но тут вдруг подумал, что недостоин первым наслаждаться цветами, которые распускаются в саду, налил воды в обе вазы, в каждую поставил по ветке, одну вазу велел взять мне, вторую взял сам, сказав при этом, что цветы надо отнести матушке Цзя и госпоже. Я даже не представляла, что благодаря чувству сыновней почтительности, которое вдруг появилось у нашего господина, мне так повезет! Старая госпожа обрадовалась цветам и говорит своим служанкам: «Вот как Баоюй почитает меня, вспомнил, что я люблю цветы! А меня упрекают в том, что я его балую!» Вы же знаете, старая госпожа не очень-то меня жалует, но в тот раз растрогалась, велела дать мне денег, сказала, что жалеет меня, потому что я такая хилая и несчастная! В общем, привалило мне счастье! Деньги – что, главное, я удостоилась такой чести!.. Когда мы пришли к госпоже, вторая госпожа Фэнцзе и наложница Чжао рылись у нее в сундуке с платьями. Госпожа решила раздать служанкам все, что носила в молодости. Едва мы вошли, все залюбовались цветами. А вторая госпожа Фэнцзе принялась восхвалять почтительность Баоюя, его ум и находчивость – наговорила и что есть, и чего нет. Просто ей хотелось польстить госпоже и посрамить ее завистниц. Госпожа осталась очень довольна и подарила мне два почти новых платья. Но не в этом дело, платья мы получаем каждый год, гораздо важнее, что я удостоилась милости госпожи.
   – Тьфу! – плюнула с досады Цинвэнь. – Глупая! Ничего ты не смыслишь! Все лучшее отдали другим, а тебе сунули обноски! Есть чем гордиться!
   – Пусть обноски! – вспыхнула Цювэнь. – Но мне подарила их госпожа!
   – На твоем месте я ни за что не взяла бы это старье! – решительно заявила Цинвэнь. – Пусть бы нас всех собрали, чтобы раздать платья, тогда дело другое – что достанется, то достанется, по крайней мере справедливо. А брать остатки, после того как все лучшее раздарили, я не стала бы, пусть даже пришлось бы нагрубить госпоже!
   – А разве еще кому-нибудь из наших дали платья? – поинтересовалась Цювэнь. – Я болела и на несколько дней ездила домой, поэтому ничего не слышала. Расскажи мне, сестра!
   – Ну, расскажу я тебе, так ты что, платье вернешь госпоже?! – спросила Цинвэнь.
   – Глупости! – воскликнула Цювэнь. – Мне просто интересно. А подаренные платья – это милость госпожи, пусть даже их сшили бы из тряпья, годного лишь на подстилку собакам!
   – Здорово сказано! – засмеялись служанки. – Ведь платье-то как раз и дали нашей собачонке.
   – Ах вы болтушки! – смущенно рассмеялась Сижэнь, – Вам бы только надо мной потешаться! Дождетесь, пересчитаю вам зубы! Попомните мое слово! Плохо кончите!
   – Значит, это ты, сестра, получила подарок? – смеясь, воскликнула Цинвэнь. – А я и не знала! Ты уж извини!
   – Нечего ухмыляться! – погрозила ей пальцем Сижэнь. – Давайте решим, кто пойдет за блюдом!
   – И вазы надо бы заодно прихватить, – вставила Шэюэ. – Не беда, если они у старой госпожи. А если у госпожи, лучше забрать. Ее служанки нас терпеть не могут и назло нам могут вазы разбить! Госпожа на их проделки смотрит сквозь пальцы!
   – Давайте я схожу, – предложила Цинвэнь, откладывая вышиванье.
   – Ты отправляйся за блюдом, а за вазами я пойду, – возразила Цювэнь.
   – Дайте мне хоть разок сходить! – насмешливо воскликнула Цинвэнь. – Такой случай представляется редко! Тем более что вы уже получили подарки!
   – Цювэнь платье досталось случайно, – возразила Шэюэ, не уловившая в словах Цинвэнь иронии. – Неужели ты думаешь, они до сих пор разбирают одежду?
   – Понятия не имею, но может статься, госпожа заметит мою старательность и выделит мне тоже два ляна серебра в месяц! Нечего со мной хитрить, я все знаю, – рассмеялась она.
   С этими словами Цинвэнь выбежала из комнаты. Цювэнь вышла следом и отправилась к Таньчунь за блюдом.
   Сижэнь тем временем собрала подарки для Сянъюнь, позвала няню Сун и сказала:
   – Пойди хорошенько умойся и причешись, да надень выходное платье. Потом вернешься сюда, возьмешь подарки и поедешь к барышне Ши Сянъюнь.
   – Лучше сразу давайте подарки и скажите, что нужно передать на словах, – промолвила старуха. – Зачем без толку ходить взад-вперед?
   Сижэнь принесла две небольшие, обтянутые шелком коробки, в одну положила водяные каштаны и плоды эвриолы, в другую поставила блюдо с каштанами, засахаренными с корицей, и сказала:
   – Это фрукты нового урожая из нашего сада. Второй господин посылает их барышне Ши Сянъюнь. Барышня говорила, что ей очень нравится это агатовое блюдо – она может оставить его себе. В свертке работа, которую барышня просила для нее сделать, пусть не взыщет, если вышло грубо. Скажи барышне, что второй господин Баоюй велел справиться о ее здоровье, а от нас передай привет.
   – Вы, барышня, спросили бы у второго господина, не желает ли он еще что-нибудь передать барышне Сянъюнь, – попросила няня Сун, – а то ведь он потом скажет, что я забыла.
   Сижэнь кивнула и обратилась к Цювэнь:
   – Он все еще там, у третьей барышни?!
   – Да, у нее, – ответила Цювэнь. – Они что-то там обсуждают, хотят создать какое-то поэтическое общество и сочинять стихи. Думаю, никаких поручений у второго господина не будет, так что можно ехать.
   Няня Сун собрала вещи и отправилась переодеваться.
   – Выйдешь через задние ворота сада, – напутствовала ее Сижэнь, – там тебя будет ждать мальчик-слуга с коляской.
   О том, как няня Сун ездила к Ши Сянъюнь, рассказывать нет надобности.
 
   Вскоре возвратился Баоюй. Он полюбовался бегонией, а затем рассказал Сижэнь о поэтическом обществе. Сижэнь в свою очередь ему сообщила, что послала няню Сун с подарками к Ши Сянъюнь.
   – И как это мы о ней забыли! – всплеснул руками Баоюй. – То-то я чувствую, кого-то не хватает. Как хорошо, что ты напомнила, – надо пригласить Сянъюнь. Без нее в нашем обществе будет неинтересно.
   – Ничего не получится! – заметила Сижэнь. – Ведь барышня Сянъюнь не может распоряжаться собой, не то что вы все. Ты пригласишь, а ее не отпустят из дома, она только расстроится.
   – Попробуем, – стоял на своем Баоюй. – Я попрошу бабушку за ней послать.
   В это время возвратилась няня Сун. Она передала Баоюю «благодарность за внимание», Сижэнь – «благодарность за труды» и сказала:
   – Барышня справлялась, что делает второй господин, я ей ответила, что они с барышнями устроили какое-то общество и сочиняют стихи. Барышня Ши Сянъюнь очень огорчилась, что ее не позвали.
   Баоюй тотчас же отправился к матушке Цзя и попросил послать за Сянъюнь.
   – Сейчас уже поздно, – заметила матушка Цзя, – а утром непременно пошлю.
   Баоюй опечаленный возвратился к себе.
   На следующее утро он снова пошел к матушке Цзя, поторопить ее. Сянъюнь приехала лишь после полудня, тогда Баоюй наконец успокоился и подробно рассказал ей обо всем, что произошло после ее отъезда. Он хотел прочесть ей стихи, но Ли Вань запротестовала:
   – Не надо читать, назови только рифмы. Сянъюнь опоздала, и ее следует оштрафовать – пусть напишет стихи. Сочинит хорошие, примем ее в общество, плохие – еще оштрафуем: пусть тогда устраивает для нас угощение.
   – Это я должна оштрафовать вас за то, что забыли меня пригласить! – улыбнулась Сянъюнь. – Ладно, давайте рифмы! Талантами я не отличаюсь, но постараться могу. Я готова подметать для вас пол и воскуривать благовония, только примите меня в свое общество.
   Слова Сянъюнь всем понравились, и они принялись укорять друг друга:
   – И как это мы забыли ее пригласить!
   Тут на Сянъюнь нашло вдохновение, единым духом она сочинила два стихотворения и переписала начисто, взяв первую попавшуюся под руку кисть.
   – Вот вам мои стихи на заданные рифмы, – улыбнулась она. – Хорошо ли, плохо ли, не знаю, но приказание ваше я выполнила.
   – Мы написали четыре стихотворения и думали, что тема исчерпана, – признались девушки, принимая листок со стихами. – А ты придумала сразу два! Неужели у тебя появились новые оригинальные мысли? Скорее всего ты повторила нас.
   И они стали читать стихи.
 

Стихотворения на тему «Воспеваю белую бегонию»

 

1

 
Все небожители святые
К столичным снизошли вратам;
Нефритом наполняя вазу,
Полям ланьтяньским[269] честь отдам!
Ты – Шуанъэ[270], а этой фее
Прохладу суждено любить,
И все ж Циннюй[271] тебе не пара,
Твой дух стремится вольным быть!
Откуда, право, снегу взяться,
Когда пора осенней мглы?
…Дождь все сильней, и за окошком
Следы лишь ливни сберегли.
Хотя и так, – поэту рады, —
Стихи читать не устает,
С ним не грустим, рассвет встречая
И видя солнечный заход!
 

2
 
Духэн душистый, ирис и лиана
Здесь, у дверей, во всей красе цветут,
Они – и у стены, и у ступеней,
Где для цветов стоит большой сосуд.
Вся радость у цветов – их непорочность,
Себе подобных трудно им найти,
А люди так терзаются в печалях,
Что быстро могут душу извести!
Нефритовой свечи засохли слезы,
Людские ж с ветром смешаны давно,
Пробившееся через тонкий полог,
Вдруг засветилось лунное пятно.
Излить в душе упрятанные чувства
Самой Чанъэ[272] ты в этот миг могла,
Но тут в пустой, безлюдной галерее
Луны сиянье мгла заволокла…
 

   Каждая строка прерывалась восхищенными возгласами, а когда чтение было окончено, все хором заявили:
   – Эти стихи так же хороши, как воспетая в них бегония. Так что лучшего названия, чем «Бегония», не придумать.
   – Вы говорили, что хотите меня оштрафовать. В таком случае позвольте мне завтра же собрать общество, – сказала Сянъюнь.
   Все согласились, воскликнув:
   – Прекрасно!
   Затем перечли написанные накануне стихи и сделали замечания.
   Вечером Баочай пригласила Сянъюнь к себе во двор Душистых трав. При свете лампы девушки обсуждали темы для будущих стихов, а также предстоящее угощение. Сянъюнь без умолку болтала, но все не по делу, и Баочай в конце концов ее прервала:
   – Угощение – это не самое главное, оно скорее для забавы, но надо считаться с возможностями и в то же время стараться никого не обидеть. Нескольких связок монет, которые ты дома получаешь на месяц, тебе, разумеется, не хватает. И если ты все истратишь сейчас, твоя тетя рассердится. Да и все равно этих денег не хватит. Значит, придется тебе ехать домой или занимать у кого-нибудь здесь.
   Выслушав все это, Сянъюнь заколебалась.
   – У меня есть свой план, – продолжала между тем Баочай. – Приказчики из нашей лавки где-то достают замечательных крабов, недавно прислали мне несколько штук. У нас в доме все, начиная от старой госпожи и кончая слугами, любят крабов. Тут как-то тетушка говорила, что собирается пригласить старую госпожу в сад полюбоваться коричными цветами и отведать крабов, но, видно, что-то ей помешало. Ты пока ничего не говори о нашем обществе, просто пригласи всех на угощение. А когда старшие разойдутся, мы сможем сочинять стихи, сколько нам угодно. Я попрошу брата достать пару корзинок самых жирных и мясистых крабов, взять в лавке несколько кувшинов лучшего вина и два-три блюда фруктов. Видишь, как все просто!
   Сянъюнь была растрогана добротой Баочай.
   – Как хорошо ты придумала! – воскликнула она.
   – Я говорю это от всей души, можешь не сомневаться, – с улыбкой сказала Баочай. – Только не думай, что я делаю это из снисхождения или отношусь к тебе свысока. Недаром же мы подружились! Если мой план тебе нравится, я распоряжусь, чтобы все было устроено.
   – Милая сестра! – улыбнулась Сянъюнь. – Я понимаю твои добрые чувства, несмотря на то что глупа. Иначе не была бы достойна считаться человеком! Не относись я к тебе, как к родной сестре, неужели стала бы рассказывать о своей нелегкой жизни?
   Баочай позвала служанку и приказала:
   – Пойди к старшему господину Сюэ Паню, скажи, пусть достанет несколько корзин крупных крабов, каких нам недавно присылали, мы собираемся завтра после обеда пригласить бабушку и тетушку в сад полюбоваться коричными цветами. И предупреди, чтобы не подвел.
   Служанка ушла. И больше мы о ней рассказывать не будем.
   Затем Баочай обратилась к Сянъюнь:
   – Темы для стихов не обязательно должны быть замысловатые. Вспомни: ни вычурности, ни трудных рифм у древних поэтов не встретишь. Если тема замысловатая, а рифмы трудные, вряд ли получатся хорошие стихи, скорее – жалкие и беспомощные. Конечно, надо избегать обыденных слов и примитивных выражений, однако гнаться за новыми и оригинальными тоже не стоит. Новой и оригинальной и вместе с тем ясной должна быть мысль, тогда ни слова, ни выражения не покажутся банальными. Впрочем, все это для нас не имеет никакого значения – наше дело прясть да вышивать, а в свободное время прочесть несколько страниц из книги, которая, как говорится, полезна для тела и души.
   Сянъюнь кивнула и промолвила:
   – Поскольку вчера вы сочиняли стихи о бегонии, быть может, следовало бы теперь написать о хризантеме? Что ты на это скажешь?
   – Да, сейчас самое время воспеть хризантему, – согласилась Баочай, – но о ней так много стихов у древних!
   – Мне тоже это пришло в голову, – призналась Сянъюнь, – как бы не впасть в подражание.
   Баочай подумала и воскликнула:
   – Есть выход! Хризантему поставить на второй план, а на первый человека. Мы придумаем несколько заголовков из двух слов, первое слово будет служить пояснением, второе – обозначать предмет, который мы собираемся воспевать, то есть хризантему, а пояснение можно найти из числа общеупотребительных слов. Если даже мы будем писать стихи о хризантеме в той же манере, что и древние, это не будет подражанием. Описывать пейзаж и вместе с тем воспевать какой-то предмет – это уже что-то новое!
   – Очень хорошо, – сказала Сянъюнь. – Но все же какими должны быть заголовки? Придумай хоть один, а я – уже все остальные.
   – Пожалуй, неплохо «Сон о хризантеме», – подумав, произнесла Баочай.
   – Прекрасно! – воскликнула Сянъюнь. – А «Тень хризантемы» годится?
   – Вполне, – ответила Баочай, – хотя, кажется, это было. Впрочем, неважно, чем больше мы придумаем заголовков, тем лучше. Могу предложить еще один.
   – Какой? Говори скорее! – нетерпеливо сказала Сянъюнь.
   – «Вопрошаю хризантему». Подходит?
   Сянъюнь хлопнула рукой по столику в знак одобрения и в свою очередь проговорила:
   – «Ищу хризантему»! Нравится?
   – Неплохо! – согласилась Баочай. – Давай придумаем с десяток, а потом запишем.
   Она растерла тушь, обмакнула кисть и приготовилась писать. Сянъюнь выхватила у нее кисть и велела продиктовать заголовки. Вскоре десять названий были готовы. Сянъюнь прочла и улыбнулась:
   – Десять заголовков мало, надо двенадцать. Тогда будет как в живописном альбоме.
   Баочай подумала, сочинила еще два и предложила:
   – А теперь расположим их по порядку.
   – Верно, – согласилась Сянъюнь, – хризантемы следует описать подробно и в строгой последовательности.
   – Итак, первое стихотворение назовем «Вспоминаю хризантему», – начала Баочай. – А раз я о ней мечтаю, значит, должна ее разыскать, таким образом, второму стихотворению дадим название – «Ищу хризантему». Третье – «Сажаю хризантему», ведь, разыскав, надо ее посадить. А посадив – радоваться и любоваться ею. Итак, четвертое стихотворение пусть называется «Любуюсь хризантемой». Налюбовавшись, мы ее срываем и ставим в вазу. Итак, пятое назовем «Застолье с хризантемами». Но если не воспеть хризантему в стихах, она потеряет свою прелесть, поэтому шестое стихотворение будет называться «Воспеваю хризантему». И тут, естественно, нельзя не взяться за кисть и за тушь, так что седьмое стихотворение озаглавим «Рисую хризантему». Но нарисовать мало – никто не поймет, в чем ее прелесть, поэтому восьмое стихотворение следует назвать «Вопрошаю хризантему». Умей хризантема говорить, она рассказала бы все о себе, и тогда у нас появилось бы желание украсить себя ею, поэтому девятое стихотворение надо назвать «Прикалываю к волосам хризантему». Вот, пожалуй, все чувства, которые вызывает у нас хризантема. Потому десятое и одиннадцатое стихотворения можно назвать «Тень хризантемы» и «Сон о хризантеме». Последнее стихотворение как бы подытожит все, что было в предыдущих, и будет называться «Увядшая хризантема». Таким образом, наши стихи запечатлеют все самое интересное, что можно сказать о хризантеме за три месяца ее цветения.
   Сянъюнь записала все, что говорила Баочай, и спросила:
   – Рифмы будем задавать?
   – Терпеть не могу заданные рифмы. Лишний труд! Главное, чтобы стихи были хорошие! Ведь сочиняем мы для развлечения, зачем же мучиться? Назначим только темы!
   – Ты совершенно права! – согласилась Сянъюнь. – Тогда стихи будут лучше! Но ведь нас пятеро, а тем двенадцать. Может быть, не каждый сможет сочинить двенадцать стихотворений?
   – Это, пожалуй, трудно, – промолвила Баочай. – Давай запишем темы и объявим, что писать надо семистопные восьмистишия. Завтра вывесим темы на стене, и пусть каждый сочиняет что может. У кого хватит таланта, пусть сочинит хоть все двенадцать стихотворений! А не хватит – может написать одно. Наиболее искусный и способный станет победителем, а не успевший ничего сочинить к тому моменту, когда все двенадцать стихотворений будут готовы, заплатит штраф.
   – Договорились, – сказала напоследок Сянъюнь.
   Они погасили лампу и легли спать. О том, что произошло на другое утро, вы узнаете из следующей главы.

{mospagebreak }
Глава тридцать восьмая
Фея реки Сяосян завоевывает первенство в сочинении стихов о хризантеме;
Царевна Душистых трав едко высмеивает стихи о крабах
Итак, Баочай и Сянъюнь обо всем договорились. За ночь не произошло ничего, достойного упоминания.
   На следующий день Сянъюнь пригласила матушку Цзя в сад полюбоваться коричными цветами.
   – Что ж, это интересно! – заметила матушка Цзя. – Да и девочку порадовать надо.
   В полдень матушка Цзя вместе с госпожой Ван, Фэнцзе и тетушкой Сюэ пришла в сад.
   – Где здесь самое красивое место? – спросила матушка Цзя.
   – Где вам понравится, там и остановимся, – ответила госпожа Ван.
   – В павильоне Благоухающего лотоса уже все приготовлено, – сказала Фэнцзе. – Неподалеку у подножья холма пышно распустились два коричных дерева, вода в речушке зеленоватая и прозрачная, приятно посидеть там в беседке, посмотреть на воду – в глазах светлее станет.
   – Вот и хорошо, – согласилась матушка Цзя.
   Они направились к павильону Благоухающего лотоса, он возвышался посреди пруда и выходил окнами на все четыре стороны, справа и слева к павильону примыкали галереи, сооруженные прямо над водой и подходившие к горке, а с них на берег был перекинут горбатый мостик.
   Едва взошли на мостик, как Фэнцзе схватила матушку Цзя за руку:
   – Шагайте уверенно и широко, не бойтесь, мостик нарочно сделали скрипучим.
   В павильоне возле перил матушка Цзя увидела два бамбуковых столика. На одном были расставлены кубки для вина, разложены палочки для еды, на другом – чайные приборы, разноцветные чашки и блюдца. Чуть поодаль служанки кипятили чай, подогревали вино.
   – Как хорошо, что не забыли про чай! – с улыбкой сказала матушка Цзя. – Мне здесь очень нравится, такая чистота!
   – Это сестра Баочай помогла мне все приготовить! – тоже улыбаясь, ответила Сянъюнь.
   – Я всегда говорила, что Сянъюнь очень внимательна, – заметила матушка Цзя, – всегда все предусмотрит.
   На столбах перед входом висели вертикальные парные надписи, и матушка Цзя приказала Сянъюнь их прочесть.
   Сянъюнь прочитала:
 
Тени лотосов расступились
пред ладьей и веслом-магнолией.
Средь каштанов над водной гладью
мост бамбуковый, как нарисованный.
 

   Матушка Цзя поглядела на горизонтальную доску с надписью над входом и, обернувшись к тетушке Сюэ, промолвила:
   – Когда мне было столько лет, сколько сейчас нашим девочкам, у нас в речке, неподалеку от дома, тоже стоял такой павильон, назывался он, кажется, башней Утренней зари у изголовья. Я очень любила играть там с подругами. Однажды я оступилась, упала с мостика и чуть не утонула. К счастью, меня успели спасти, я тогда поранила голову о деревянный гвоздь. До сих пор на виске шрам с палец величиной, только его под волосами не видно. Дома боялись, что я заболею, искупавшись в холодной воде, но все обошлось.
   – Подумать только, – заметила Фэнцзе, – не выживи вы тогда, кто бы сейчас наслаждался всем этим великолепием? Видно, с самого детства судьба вам предначертала великое счастье и долголетие. И их залогом является ваш шрам. Все делается по воле духов! Ведь и у Шоусина[273] на голове был глубокий шрам, но выпавшее на его долю великое счастье и долголетие хлынули через край и превратились в шишку!
   Все так и покатились со смеху, в том числе и матушка Цзя.
   – Эта обезьянка не знает приличий! – со смехом сказала она. – Даже надо мной насмехается! Ох, оторву я твой болтливый язык!
    Скоро будем есть крабов! – сказала Фэнцзе. – Чтобы поднять у бабушки настроение, я постаралась ее насмешить. Так что теперь она наверняка съест двойную порцию!
   – В таком случае я не отпущу тебя домой! – улыбнулась матушка Цзя. – По крайней мере посмеюсь вдоволь!
   – Это вы ее избаловали своей любовью, – заметила госпожа Ван. – Если так и дальше пойдет, на нее вообще не будет управы!
   – А я и люблю ее за то, что она такая, – возразила матушка Цзя. – Фэнцзе уже не ребенок, знает, что хорошо, что плохо. Ведь нам, женщинам, только и можно болтать да смеяться, когда мы одни. Приличий она не нарушает, зачем же держать ее в строгости?
   Когда вошли в беседку, служанки подали чай, а Фэнцзе расставила кубки и разложила палочки для еды. За столик, стоявший на возвышении, сели матушка Цзя, тетушка Сюэ, Баочай, Дайюй и Баоюй. За столик с восточной стороны – Сянъюнь, госпожа Ван, Инчунь, Таньчунь и Сичунь, а за столиком с западной стороны, у дверей, пустовало два места – для Ли Вань и Фэнцзе, которые не осмеливались сесть при старших и стояли в ожидании у столиков матушки Цзя и госпожи Ван.
   – Принесите пока с десяток крабов, и хватит, – распорядилась Фэнцзе, – остальные пусть варятся на пару. Когда понадобятся, мы скажем.
   Она потребовала воды, вымыла руки и, продолжая стоять, начала чистить самого большого краба для тетушки Сюэ.
   – Я очищу сама, так вкуснее, – сказала тетушка Сюэ, – не беспокойся!
   Тогда Фэнцзе подала краба матушке Цзя, а затем Баоюю.
   – Подогрейте вино, – приказала она служанкам и распорядилась приготовить для мытья рук воду с порошком из зеленого горошка, для аромата добавить туда листья хризантемы и корицы.
   Сянъюнь съела одного краба и поднялась с места, чтобы угостить остальных. Она вышла из павильона, позвала служанок, приказала им наполнить два блюда крабами и отнести наложницам Чжао и Чжоу. Когда она вернулась, Фэнцзе сказала:
   – Ты ешь, а о гостях я сама позабочусь! Успею поесть, когда все разойдутся.
   Но Сянъюнь не согласилась, приказала поставить в боковой галерее два столика и пригласила Юаньян, Хупо, Цайся, Цайюнь и Пинъэр.
   – Вторая госпожа, – обратилась Юаньян к Фэнцзе, – если вы позаботитесь о старой госпоже, я пойду поем.
   – Иди, иди, не беспокойся! – ответила та.
   Сянъюнь вернулась на свое место, а Фэнцзе и Ли Вань продолжали прислуживать.
   Немного погодя Фэнцзе пошла в галерею, при ее появлении Юаньян, с аппетитом уплетавшая крабов, встала.
   – Зачем вы пришли, вторая госпожа? – спросила она. – Дали бы нам хоть немного побыть одним!
   – Ты совсем распустилась за последнее время, Юаньян! – улыбнулась Фэнцзе. – Я вместо тебя прислуживаю за столом, а ты не только не благодаришь меня, а еще обижаешься! И даже не торопишься налить мне кубок вина!
   Юаньян со смехом вскочила, налила вино и поднесла к самым губам Фэнцзе. Та, не отрываясь, выпила. Хупо и Цайся наполнили второй кубок, Фэнцзе и его осушила. Тогда Пинъэр быстро очистила краба и подала Фэнцзе кусочек.
   – Полейте уксусом и положите побольше имбиря, – сказала Фэнцзе.
   Покончив с крабом, она поднялась.
   – Вы ешьте, а я пойду.
   – Какая вы все же бессовестная! – вскричала Юаньян. – Всех наших крабов съели!
   – Попридержи язык! – засмеялась Фэнцзе. – Ты, наверное, не знаешь, что приглянулась второму господину Цзя Ляню и он хочет просить у старой госпожи разрешения взять тебя в наложницы?
   – Ай! Это вы все сами придумали! – воскликнула Юаньян, прищелкнув языком, и покраснела от смущения. – Ох, и вытру я свои грязные руки о ваше лицо!
   Она встала и потянулась руками к Фэнцзе.
   – Дорогая сестра! – притворившись испуганной, взмолилась Фэнцзе. – Извини меня!
   – Если бы даже Юаньян захотела перейти жить ко второму господину Цзя Ляню, сестра Инъэр ей никогда не простила бы этого! – рассмеялась Хупо. – Вы только поглядите, она не съела и двух крабов, а уже успела выпить два блюдца уксуса![274]
   Пинъэр, чистившая жирного краба, вскочила и хотела мазнуть им Хупо по лицу.
   – Сейчас я тебе покажу, болтушка! – в шутку напустилась она на девушку.
   Хупо, смеясь, увернулась, и Пинъэр угодила крабом прямо в щеку Фэнцзе.
   – Ай-я! – вскрикнула Фэнцзе от неожиданности.
   Все громко расхохотались.
   – Ах ты дохлятина! – рассердилась Фэнцзе, но тут же, не выдержав, рассмеялась. – Так объелась, что ничего не видишь! Меня вздумала мазать?
   Пинъэр поспешно вытерла Фэнцзе щеку и побежала за водой.
   – Амитаба! – воскликнула Юаньян. – Это вам в наказание за то, что вздумали шутить надо мной!
   – Что там у вас случилось? – раздался голос матушки Цзя, которая услышала шум и смех на террасе. – Расскажите, мы тоже посмеемся!
   – Вторая госпожа хотела у нас стащить краба, а Пинъэр рассердилась и измазала ей лицо, – ответила Юаньян, – вот они и подрались.
   Матушка Цзя и госпожа Ван рассмеялись.
   – Вы бы хоть пожалели ее, – сказала матушка Цзя, – неужели не видите, до чего она тощая да хилая? Дали бы и ей немного попробовать.
   – Хватит с нее и клешней, – со смехом ответили Юаньян и остальные служанки.
   Между тем Фэнцзе успела умыться, вернулась в павильон и опять стала прислуживать матушке Цзя.
   Болезненная Дайюй съела лишь две клешни. Матушка Цзя тоже была осторожна. Вскоре все вымыли руки и отправились любоваться цветами, рыбками в пруду, гулять и развлекаться.
   – Ветер поднялся, – сказала госпожа Ван матушке Цзя, – вам лучше вернуться домой. А завтра, если будет желание, можно снова сюда прийти.
   – Я об этом подумала, – согласилась матушка Цзя, – только не хотела своим уходом портить всем настроение. Но раз и ты так считаешь, давай уйдем.
   Она обернулась к Сянъюнь и сказала:
   – Смотри, чтобы брат Баоюй не съел лишнего!
   – Непременно! – кивнув головой, пообещала Сянъюнь.
   – И вы не очень-то увлекайтесь, – обратилась матушка Цзя к Баочай и Сянъюнь. – Крабы хоть и вкусны, но пользы от них никакой. Только живот может разболеться, если не знать меры.
   – Конечно! – поддакнули девушки.
   Проводив матушку Цзя и госпожу Ван до ворот, они вернулись и приказали снова накрыть столы.
   – Пожалуй, не стоит, – заметил Баоюй, – давайте лучше займемся стихами. А посреди павильона надо поставить большой круглый стол, подать вино и закуски, пусть каждый ест и пьет сколько хочет. Так куда интереснее.
   – Совершенно верно, – поддержала его Баочай.
   – Все это так, – заметила Сянъюнь, – но вы забыли о служанках.
   – Для них накроем отдельный стол, – ответили ей.
   Сянъюнь распорядилась накрыть еще стол, положила на блюдо горячих крабов и предложила Сижэнь, Цзыцзюань, Сыци, Шишу, Жухуа, Инъэр и Цуймо занять места.
   На склоне холма в тени коричного дерева разостлали два цветных коврика, расставили вино и закуски и усадили там младших служанок, наказав им быть наготове на случай, если они понадобятся.
   Затем Сянъюнь достала листок с темами для стихов и булавками приколола к стене. Но, прочитав, все дружно заявили, что темы совсем незнакомые и малопонятные и сочинять стихи будет трудно. Тогда Сянъюнь заявила, что задавать рифмы не станет.
   – Вот и хорошо, – заметил Баоюй. – Не люблю заданные рифмы.
   Дайюй не очень нравились крабы, да и вином она не увлекалась, поэтому приказала принести табуретку, села у самых перил и забросила удочку в пруд. Баочай, облокотившись о подоконник, срывала лепестки с веточки коричника, которую держала в руке, и бросала в пруд, наблюдая, как их хватают рыбки.
   Сянъюнь, постояв в раздумье, подошла к Сижэнь и девочкам-служанкам, велела им расположиться на склоне холма и угощаться.
   Таньчунь, Сичунь и Ли Вань, прячась в тени ивы, наблюдали за цаплями и проносившимися над водой чайками. Неподалеку под кустом жасмина устроилась Инчунь и от нечего делать накалывала иголкой лепестки цветов.
   Понаблюдав, как Дайюй удит рыбу, Баоюй подошел к Баочай, поболтал с нею, пошутил, затем направился к столу, возле которого стояла Сижэнь, лакомившаяся крабами, и выпил немного вина. Сижэнь быстро очистила краба и сунула ему в рот.
   В это время к столу подошла Дайюй и взяла в одну руку чайник из черненого серебра, а в другую – хрустальный бокал с резьбой в виде листьев банана. К ней подбежали служанки, чтобы налить вина.
   – Ешьте, – сказала Дайюй. – Я сама налью.
   Она наполнила кубок до половины, но, когда заглянула в него, оказалось, что это желтая рисовая водка.
   – Не годится, – заметила она, – нужно подогретое гаоляновое вино. У меня от крабов изжога!
   – Вот подогретое вино! – отозвался Баоюй и велел служанкам принести чайник с вином, настоянным на листьях акации.
   Дайюй отпила глоток и поставила кубок на стол. К ней подошла Баочай, взяла со стола другой кубок, отпила немного и тоже поставила. Затем взяла кисть, обмакнула в тушь, зачеркнула на листе название «Вспоминаю хризантему» и написала «Царевна Душистых трав».
   – Дорогая сестра! – поспешил сказать Баоюй. – Только не бери второе стихотворение, я уже придумал для него четыре строки.
   – Напрасно волнуешься, – промолвила Баочай. – Я с трудом сочинила первое!
   Дайюй между тем молча взяла со стола кисть, зачеркнула «Вопрошаю хризантему» и «Сон о хризантеме», а ниже написала «Фея реки Сяосян». Тут и Баоюй схватил кисть и против названия «Ищу хризантему» поставил – «Княжич, Наслаждающийся пурпуром».
   – Вот и хорошо! – вскричала Таньчунь. – «Прикалываю к волосам хризантему» пока никто не взял – оставляю стихотворение за собой!
   Затем она обратилась к Баоюю:
   – Мы условились не употреблять слов «девичий», «спальня», «покои» и им подобных, не забывай об этом!
   Пока они разговаривали, подошла Сянъюнь, зачеркнула «Любуюсь хризантемой» и «Застолье с хризантемами» и поставила внизу свое имя.
   – Тебе тоже нужен псевдоним! – воскликнула Таньчунь.
   Сянъюнь улыбнулась:
   – У нас дома есть несколько террас, но ни на одной из них я не живу, – какой же интерес брать их названия для своего псевдонима?!
   – Ведь только сейчас старая госпожа рассказывала, что у вас дома была беседка над водой под названием башня Утренней зари у изголовья. Чем плохо? Правда, ее давно уже нет, но это неважно!
   – Верно! Верно! – одобрительно закричали все хором.
   Не дожидаясь, пока они договорятся между собой, Баоюй схватил кисть, зачеркнул иероглифы «Сянъюнь» и вместо них написал «Подруга Утренней зари».
   Не прошло времени, достаточного для того, чтобы пообедать, как все двенадцать тем были разобраны. Написанные стихи передали Инчунь. Девушка их переписала, проставила возле каждого псевдоним, вручила Ли Вань, и та прочла все по порядку.
 

Вспоминаю хризантему

 
Как хотелось бы мне, чтобы западный ветер
Эти скучные мысли собрал и умчал.
Покраснела осока, камыши побелели,
И терзает мне душу все та же печаль.
За оградою пусто, старый сад наш дряхлеет,
И следа не оставив, грустно осень ушла,
Мерзнет в небе луна, чистый иней прозрачен,
А мечта, как и прежде, неизменна, светла.
Вспоминаю о прошлом – и сердцем за гусем
Устремляюсь в тот край, что отсюда далек.
…Вот сижу я одна. Мне одной одиноко.
Целый вечер стучит за оградой валек…
Кто меня пожалеет, поймет и узнает,
Что цветок этот желтый растревожил меня?
Верю: в праздник Чунъян я слова утешенья
Наконец-то услышу средь яркого дня!
 

Царевна Душистых трав

 

Ищу хризантему

 
По инею в забвенье в час рассвета
Я совершу один прогулку эту.
Зачем вино? Лекарства ни к чему!
Не затуманить ими грез поэту.
До инея, под ясною луной
В чьем доме всходы породило семя?
Там, за оградой, около перил,
Ищу, ищу: где он, цветок осенний?
Ушел я бодрым шагом далеко,
И бурно поднималось вдохновенье,
И все ж не отразило пылких чувств
Холодное мое стихотворенье.
И желтый тот цветок вдруг пожалел
И пожеланье выразил такое:
«Поэт! Но это лучше, чем искать
Какой-нибудь кабак, бродя с клюкою!»
 

Княжич, Наслаждающийся пурпуром

 

Сажаю хризантему

 
Мотыгу взяв, из садов осенних
Ростки перенес я к родным местам
И посадил их перед оградой.
Никто за меня не работал – я сам.
Вчерашней ночью совсем нежданно
Дождь припустил вдруг и жизнь им дал,
Сегодня утром – еще был иней —
Цветы на ветках я увидал.
Я много тысяч пропел романсов, —
И слог холодный и ровный тон, —
И хризантему, блюдя обычай,
Душистым, нежным полил вином.
Слегка под хмелем, взрыхлил я землю
И молвил, нежным чувством томим:
«Пусть пыль мирская за три дорожки
Не просочится к цветам моим!»[275]
 

Княжич, Наслаждающийся пурпуром

 

Любуюсь хризантемой

 
Сад покинув чужой, поселилась ты здесь,
Став дороже мне золота в слитке,
В этих ветках лишь холод и белизна,
В тех тепло и яркость в избытке.
У ограды – там, где чернобыльник не густ,
Не покрыв головы, я мечтаю.
Холод чист и душист. Я читаю стихи.
На колени ладонь опускаю…
Было много непонятых миром господ,
Нрав их был и суровым и грозным, —
Их понять только я в этом мире могу,
Только я – их созвучье и отзвук.
Этой осени луч и теченье времен
Не обманут, надежда осталась, —
Я при встрече с тобой, зная родственность душ,
Не жалею, что радость промчалась…
 

Подруга Утренней зари

 

Застолье с хризантемами

 
По струнам цина ударяя, гостям я подношу вино
И, торжествуя, видеть рада со мной пирующих подруг.
Стол убран пышно и отменно, застолья наступает час,
Нет дела никому, сколь тесен моих привязанностей круг.
Я в стороне сижу как будто, но ощущаю аромат
И ясно вижу: три дорожки блестят, окроплены росой.
Мне не до книг, я их отброшу – лишь суета мирская в них.
Я вижу только эти ветки со всей осенней их красой.
Опавший на бумагу шторы приносит иней чистоту,
И мне невольно он навеял воспоминанья и мечты,
Припомнилась мне та прогулка в вечерний, предзакатный час
И облюбованные мною в саду холодные цветы…
Они и я надменно смотрим на этот неприглядный мир,
Во многом сходны мы и знаем – что нам любить, что не любить.
Пусть расцветает персик, груша, когда весенняя пора,
Но не дано цветам весенним осенние цветы затмить!
 

Подруга Утренней зари

 

Воспеваю хризантему

 
Сокровенное слово ищу я в стихе
И средь белого дня и в ночи, —
Огибаю ограду, у камня сажусь, —
И мне кажется – слово звучит…
Раз на кончике кисти живет красота,
Иней выпадет – я опишу,
А потом, аромат своих слов не тая,
Я послушать луну попрошу…
О, как много бумаги исчерчено мной, —
Холод, жалость и горечь обид,
Но о сердце печальном, о боли чужой
Кто стихами сейчас говорит?
Все ж со времени Тао[276] по нынешний день
Стиль высокий не умер пока,
И его о цветке хризантемы стихи
Пережили года и века!
 

Фея реки Сяосян

 

Рисую хризантему

 
Не беспредельна одержимость кисти,
Стихи творящей с радостью и рвеньем;
 
 
А живопись дороже ль стихотворства?
Накладно ли художника творенье?
 
 
Дабы зарисовать скопленье листьев,
Для тысячи оттенков тушь нужна нам,
 
 
А сколько пятен требует, разливов
Один цветок, подернутый туманом!
 
 
Тут густ мазок, там – бледность… Все от ветра,
И свет, и тень – как это необъятно!
 
 
А кисть в руке – в покое и в движенье —
Весенним словно дышит ароматом.
 
 
Не верь, что у восточной я ограды
Зря ветку хризантемы обломила,
 
 
Наклею в день Чунъян ее на ширму, —
И в праздник мне не будет так уныло…
 

Царевна Душистых трав

 

Вопрошаю хризантему

 
Хотела б узнать я о чувствах осенних…
Кто даст на вопрос мой ответ?
 
 
Я знаю: в саду, у восточной ограды,
Тех чувств ты раскроешь секрет…
 
 
«Скажи, – я услышала, – кто затаенно,
Сей мир презирая, растет?
 
 
Кто, как и другие цветы, раскрываясь,
Все медлит, все ищет и ждет?
 
 
В саду, где роса, и у дома, где иней,
Не ты ли объята тоской?
 
 
Там гусь полетел, там сверчок занедужил, —
Ты ж скована думой какой?»
 
 
Не надо твердить, что во всем этом мире
Нам некому душу излить,
 
 
Коль хочешь раскрыться, никто не решится
Тебя откровенья лишить.
 

Фея реки Сяосян

 

Прикалываю к волосам хризантему

 
Дни шли. Она росла в большом сосуде,
Что у ограды нашего жилья.
 
 
Сорвав ее, я в зеркало взглянула:
Красиво! Уж и вправду ль это я?
 
 
Чанъаньский княжич сей цветок увидит
И обомлеет, позабыв про сан,
 
 
Пэнцзэ правитель[277], господин почтенный,
Потянется к вину и будет пьян!
 
 
На волосах роса трех троп садовых,
А на висках – приятный холодок,
 
 
Когда б цветком украсили дерюгу,
Дерюга стала б как осенний шелк.
 
 
Пусть от меня отводит взгляд прохожий,
Высоких чувств не принижая зря,
 
 
А лучше скромно хлопает в ладоши, —
И будет рад, о ней не говоря.
 

Гостья из-под банана

 

Тень хризантемы

 
Осень собирает, умножает
Клад своих немеркнущих красот,
 
 
К трем тропам тайком я пробираюсь,
Чтоб не слышно было, кто идет…
 
 
От окна мерцающий светильник
То как будто близок, то далек,
 
 
За ограду лунный свет пробился,
Яшмой звякнул на вратах замок…
 
 
Мерзнет он, цветок мой ароматный,
Но, однако, духом крепок он,
 
 
Жизнестоек, если выпал иней,
И непостижим, впадая в сон.
 
 
Драгоценность ночью ароматна,
О, не мни ее и не топчи,
 
 
Только кто очам хмельным поможет
Различить всю красоту в ночи?
 

Подруга Утренней зари

 

Сон о хризантеме

 
В разгаре осени хмельна по эту сторону ограды
И, как у осени, чиста моя душа и холодна,
 
 
Луна и облако плывут, не отрываясь друг от друга,
И одинаково светлы то облако и та луна.
 
 
Пред сном Чжуан-цзы, в коем он кружился бабочкою пестрой,[278]
Я не предамся слепоте, хоть и на небо вознесусь.
 
 
Но, думой в прошлое уйдя, ищу и ныне Тао Цяня,
И полагаю: он со мной вошел бы в искренний союз,
 
 
Я в сон едва лишь погружусь – и снова, снова устремляюсь
К тем вольным гусям в небесах, которых в край иной влечет,
 
 
И вздрогну вдруг, придя в себя, – и вновь доносится до слуха:
Стрекочет в тишине ночной неумолкающий сверчок.
 
 
Вот сон развеян… А без грез в душе моей опять досада,
И груз тяжелых тайных дум – их высказать бы, да кому?
 
 
…Трава зачахла, и мороз над нашим садом стелет дымку,
И нет границ разливам чувств, привычных сердцу моему!
 

Фея реки Сяосян

 

Увядшая хризантема
 
Роса застыла, превратившись в иней,
Обвисли стебли, стройные дотоле,
 
 
При Малом снеге проводы устроим,
Прощальный пир, обильное застолье!
 
 
И золото со временем тускнеет, —
Но все ж благоухаешь ты покуда…
 
 
Увы, на стеблях не хватает листьев,
Рассеял ветер гроздья изумруда…
 
 
Пал свет луны на половину ложа,
Пронзительно опять сверчок стрекочет,
 
 
На десять тысяч ли – мороз и тучи,
А караван гусей спешить не хочет.
 
 
Ну, что же, осень? До свиданья, осень!
Прощаемся до будущего года!
 
 
Пока же разомкнем рукопожатье, —
Грустить не будем даже в непогоду!
 
Гостья из-под банана

 
   Слушая стихи, все дружно выражали свое восхищение и обменивались мнениями. Ли Вань сказала:
   – Позвольте мне рассудить по справедливости. Каждое стихотворение по-своему хорошо. Но первое место я присуждаю стихотворению «Воспеваю хризантему», второе – «Вопрошаю хризантему», третье – «Сон о хризантеме». Темы для стихов были не традиционные, и лучше всех с ними справилась Фея реки Сяосян – ее стихотворение отличается новизной и свежестью мысли. Остальные стихи можно расположить в следующем порядке: «Прикалываю к волосам хризантему», «Любуюсь хризантемой», «Застолье с хризантемами» и, наконец, «Вспоминаю хризантему».
   – Правильно, верно! – воскликнул Баоюй, захлопав в ладоши. – Совершенно справедливо!
   – Но в моих стихах недостает изящества, – возразила Дайюй.
   – Все равно они хороши, – заметила Ли Вань, – без нагромождений и шероховатостей.
   – А по-моему, стихотворение, в котором есть строка «Припомнилась мне та прогулка в вечерний, предзакатный час», – самое хорошее, – настаивала Дайюй. – Эта строка своего рода фон всей картины. Прекрасны также строки: «Мне не до книг, я их отброшу – лишь суета мирская в них. Я вижу только эти ветки со всей осенней их красой». В них все сказано о хризантеме на столе. Автор мысленно возвращается к тому времени, когда хризантема еще не была сорвана. В этом заключен глубокий смысл!
   – А строка из твоего стихотворения «А потом, аромат своих слов не тая, я послушать луну попрошу» – выше всякой похвалы! – воскликнула Ли Вань.
   – Да, на сей раз Царевна Душистых трав проиграла, – заметила Таньчунь. – Такие строки, как «За оградою пусто, старый сад наш дряхлеет…» и «А мечта, как и прежде, неизменна, светла», звучат красиво, но никаких чувств не вызывают.
   – А у тебя строки «На волосах роса трех троп садовых, а на висках – приятный холодок» и «Когда б цветком украсили дерюгу, дерюга стала б как осенний шелк» тоже не раскрывают темы «Прикалываю к волосам хризантему», – улыбнулась Баочай.
   – «Скажи, – я услышала, – кто затаенно, сей мир презирая, растет?» и «Кто, как и другие цветы, раскрываясь, все медлит, все ищет и ждет?» – добавила Сянъюнь, – это вопросы, на которые можно не отвечать, так как все ясно без слов.
   – Но в строках «На колени ладонь опускаю» и «Не покрыв головы, я мечтаю» выражена тоска от предчувствия разлуки с хризантемой, – улыбнулась Ли Вань. – Знай об этом хризантема, она ужаснулась бы твоей назойливости!
   Все рассмеялись.
   – А я опять провалился! – с улыбкой произнес Баоюй. – Неужели мои выражения «В чьем доме всходы породило семя?», «Ищу, ищу: где он, цветок осенний?», «Ушел я бодрым шагом далеко» и «И все ж не отразило пылких чувств холодное мое стихотворенье» совершенно не относятся к слову «ищу»? Неужели слова «Вчерашней ночью совсем нежданно дождь припустил вдруг и жизнь им дал» и «Сегодня утром – еще был иней» ничего не напоминают о слове «сажаю»? Можно досадовать лишь на то, что их нельзя сравнить с такими выражениями, как «Аромат своих слов не тая, я послушать луну попрошу», «Холод чист и душист. Я читаю стихи. На колени ладонь опускаю», «На висках… холодок», «Когда б цветком украсили дерюгу…». Но ничего, – добавил он, – завтра я ничем не занят и сочиню заново все двенадцать стихотворений.
   – Твои стихи не так уж плохи, – поспешила его успокоить Ли Вань, – в них только мало новизны и оригинальности.
   Обменявшись впечатлениями, все захотели еще крабов и сели за стол.
   – Вот я держу в руке клешню краба и любуюсь коричными цветами, – сказал Баоюй, поднявшись с места. – Это тоже тема для стихов. И я уже сочинил одно. Кто еще хочет?
   Он вымыл руки, взял кисть и записал:

 
Я взял клешню и беспредельно рад
Сидеть в густой тени дерев коричных,
 
 
Налил я уксус и теперь толку
Имбирь в порыве страсти необычной…
 
 
Как внук царька – прожорлив, и к тому ж
Вином еду я запивать желаю,
 
 
Как самодур-чиновник, я к еде
Пристрастье постоянное питаю!
 
 
Набит живот, – как будто коркой льда
Покрылся он, а я в самозабвенье,
 
 
И пропитались жижею мясной
Все пальцы – бесполезно омовенье!
 
 
Чего стыдиться? В мире нет таких,
Кто б к насыщению не устремлялся,
 
 
И даже Су Дунпо – святой поэт[279]
Быть лакомкой великим не стеснялся!
 

   – Таких стихов можно сочинить хоть целую сотню! – засмеялась Дайюй.
   – Просто у тебя способностей не хватает, вот ты и выискиваешь недостатки у других, вместо того чтобы самой взять да сочинить! – с улыбкой заметил Баоюй.
   Дайюй ничего не ответила, запрокинула голову, тихо продекламировала сочиненное стихотворение, схватила кисть и записала:

 
Внушительны на вид и после смерти
У краба копья и стальные латы,
 
 
Горою возлежат на блюдах яства,
Любой отведать их скорее рад.
 
 
Под панцирем нефритовое мясо —
Оно на блюдах выглядит богато,
 
 
Жирок за твердой коркой красноватый —
Что ни кусочек – свежесть! аромат!
 
 
Пусть много мяса, – я предпочитаю
Клешней восьмерку – сочных и отменных,
 
 
Но кто меня уговорить сумел бы
Всю тысячу бокалов выпить враз?
 
 
Как праздничны передо мною яства!
Я ими угощусь самозабвенно.
 
 
Чист ветер. В белом инее коричник.
Не оторву от хризантемы глаз!
 

   Баоюй прочел и выразил свое восхищение, но Дайюй изорвала листок со стихотворением и приказала служанкам сжечь, сказав:
   – Мои стихи хуже твоих, пусть их бросят в огонь. А стихотворение о крабе ты сохрани, оно лучше стихов о хризантеме!
   – Я тоже сочинила стихотворение, – сказала Баочай. – Не знаю только, хорошо ли получилось. Запишу шутки ради.

 
Утуны тенисты, коричник ветвист.
Вино там отменное пьют.
 
 
В Чанъани лишь вспомнят, что скоро Чунъян, —
И слюнки заране текут…
 
 
Как много дорог пред глазами! Увы,
Нет стройности в них никакой!
 
 
От черного желтое не отделить,
И осень смешалась с весной!
 

   Последние строки вызвали восхищенные возгласы:
   – Прекрасно! Замечательно!
   – Ловко же она нас поддела! – вскричал Баоюй. – Пожалуй, и мои стихи надо сжечь!
   Стали читать дальше:

 
Добавь хризантему к вину,
Коль привкус у пищи дурной.
 
 
А приторна – так положи
Имбирь – он чуть-чуть горьковат.
 
 
Пусть падают крабы в котел.
Смысл этого действа какой?
 
 
Над берегом в небе луна.
У проса душист аромат.
 

   – Вот это настоящий гимн крабам, – заявили все дружно, дочитав до конца. – Оказывается, даже незначительной теме можно придать глубокий смысл! Только некоторые строки довольно едкие и кое-кого задевают.
   В это время в саду появилась Пинъэр. Если хотите узнать, зачем она пришла, прочтите следующую главу.

{mospagebreak }
Глава тридцать девятая
У деревенской старухи глупые речи льются рекой;
Впечатлительный юноша пытается докопаться до правды
Едва Пинъэр появилась, как ее забросали вопросами:
   – Что делает твоя госпожа? Почему не вернулась?
   – Времени у нее нет, – улыбаясь, сказала Пинъэр. – Она даже поесть не успела! И вот послала меня спросить, есть ли у вас еще крабы.
   – Разумеется, есть, сколько угодно, – ответила Сянъюнь и приказала служанкам положить в короб десяток самых крупных крабов.
   – Жирных кладите, с круглым брюшком, – сказала Пинъэр.
   Сесть к столу она отказалась.
   – Приказываю тебе – садись! – глядя в упор на служанку, сказала Ли Вань.
   Она усадила Пинъэр рядом с собой, налила в кубок вина и поднесла ей прямо к губам. Пинъэр отпила глоток и собралась идти.
   – Сиди! – удержала ее Ли Вань. – Я, значит, для тебя не указ, только Фэнцзе!
   И она приказала служанкам:
   – Отнесете крабов второй госпоже Фэнцзе и скажете что Пинъэр я оставила у себя!
   Женщины унесли короб, но вскоре вернулись и доложили:
   – Вторая госпожа велела вам всем передать, чтобы во время еды не смеялись и не болтали. Она прислала немного печенья из муки водяного ореха и хворост на курином жиру, которые только что получила от жены младшего дяди. А вам, барышня, – обратились они к Пинъэр, – госпожа разрешила остаться, только не пить лишнего.
   – А если выпью, что будет? – с улыбкой спросила Пинъэр, продолжая пить и закусывать.
   – Как жаль, что тебе, с твоей внешностью, выпала жалкая доля служанки! – засмеялась Ли Вань, обнимая Пинъэр. – Ведь если не знать, тебя можно легко принять за госпожу!
   Пинъэр, болтавшая с Баочай и Сянъюнь, повернулась к Ли Вань и сказала:
   – Не прижимайте меня, госпожа, щекотно!
   – Ай-я! – воскликнула Ли Вань. – Что это у тебя такое твердое?
   – Ключ, – ответила Пинъэр.
   – Неужели у тебя есть драгоценность, которую надо запирать на замок? – рассмеялась Ли Вань. – Когда Танский монах [280] отправлялся в путь за священными книгами, у него был белый конь; когда Лю Чжиюань[281] завоевывал Поднебесную, у него были волшебные доспехи, подаренные духом тыквы, а у Фэнцзе есть ты. Ты – ключ своей госпожи! А тебе зачем ключ?
   – Вы, госпожа, захмелели и насмехаетесь надо мной! – смущенно улыбнулась Пинъэр.
   – Она говорит чистую правду, – произнесла Баочай. – Недавно мы на досуге обсуждали достоинства и недостатки служанок, и решили, что таких, как ты, на сотню едва ли найдется одна. Госпожа Фэнцзе знала, кого брать в услужение. Служанки у нее как на подбор, и у каждой свои достоинства.
   – Все делается по воле Неба, – изрекла Ли Вань. – Представьте, что было бы, не прислуживай барышня Юаньян в комнатах старой госпожи! Даже госпожа Ван не осмеливается перечить старой госпоже. А Юаньян это себе иногда позволяет, и, как ни странно, одну ее госпожа слушается. Никто не знает, сколько одежды у старой госпожи, а Юаньян помнит все до мелочей, и если бы не она, многое давно растащили бы. Юаньян к тому же добра, не только не накажет служанку, если та оплошает, но еще и замолвит за нее словечко.
   – Вчера как раз старая госпожа говорила, что Юаньян лучше всех нас! – вмешалась в разговор Сичунь.
   – Она и в самом деле хорошая, – согласилась Пинъэр. – Где уж нам с нею тягаться?
   – Цайся, служанка моей матушки, тоже честная и скромная, – заметил Баоюй.
   – Никто и не отрицает этого, – сказала Таньчунь. – Она и расчетлива, и старательна. Наша госпожа, словно святая, ничего не смыслит в делах, так Цайся всегда ее выручит, подскажет, как поступить. Она точно знает, что полагается делать даже в таких важных случаях, как выезд старого господина! Забудет что-нибудь госпожа, Цайся тут как тут.
   – Хватит вам, – сказала Ли Вань и, указывая пальцем на Баоюя, промолвила: – Лучше представьте себе, до чего дошел бы этот молодой господин, если бы за ним не присматривала Сижэнь? Что же до Фэнцзе, то, будь она хоть самим Чуским деспотом[282], ей все равно понадобился бы помощник, способный поднять треножник в тысячу цзиней весом! Без Пинъэр ей, конечно, не обойтись!
   – Прежде у моей госпожи было четыре служанки, – сказала Пинъэр, – потом одна умерла, другие ушли, и сейчас осталась одна я, сирота.
   – И все же тебе повезло, – заметила Ли Вань, – да и Фэнцзе тоже. Помню, при жизни мужа, старшего господина Цзя Чжу, у меня были две служанки. Я не хуже других. Но угодить мне они не могли, поэтому, когда муж умер, я отпустила их – я молодая, здоровая, могу все делать сама. Но как бы мне хотелось иметь хоть одну преданную служанку!
   Слезы покатились из глаз Ли Вань.
   – Стоит ли так сокрушаться? – принялись ее все утешать. – Не надо расстраиваться!
   Покончив с едой и вымыв руки, барышни решили пойти справиться о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван.
   После их ухода служанки подмели пол, убрали столы, вымыли кубки и блюда. Сижэнь и Пинъэр вместе вышли из павильона. Сижэнь пригласила Пинъэр к себе поболтать и выпить чаю.
   Пинъэр отказалась:
   – Как-нибудь в другой раз зайду, когда будет свободное время.
   Она попрощалась и хотела уйти, но Сижэнь вдруг спросила:
   – Не знаешь, что с нашим жалованьем? Почему до сих пор не выдали денег даже служанкам старой госпожи?
   Пинъэр подошла вплотную к Сижэнь, огляделась и, убедившись, что поблизости никого нет, прошептала ей на ухо:
   – И не спрашивай! Дня через два выдадут!
   – В чем дело? – удивилась Сижэнь. – Чего ты боишься?
   – Деньги на жалованье служанкам за этот месяц моя госпожа уже получила, но отдала их в рост под большие проценты. Придется ждать, пока она соберет проценты в других местах, чтобы получилась необходимая сумма, и тогда выдадут всем сразу. Никто об этом не знает, смотри не проболтайся!
   – Разве у твоей госпожи не хватает денег на расходы? – удивилась Сижэнь. – Или она чем-нибудь недовольна? Зачем ей лишние хлопоты?
   – Так-то оно так! – кивнула с улыбкой Пинъэр. – Но за последние годы моя госпожа таким образом заработала несколько сот лянов серебра! Свои личные деньги, которые ей выдают из общей казны, она копит и тоже отдает в рост, получая процентов до тысячи лянов серебра в год!
   – Вы с хозяйкой на наших деньгах зарабатываете проценты, а мы, дураки, ждем! – воскликнула Сижэнь. – Здорово, нечего сказать!
   – Ну и бессовестная же ты! – возмутилась Пинъэр. – Неужели тебе не хватает денег?
   – Мне-то хватает, – ответила Сижэнь, – тратить не на что – разве что копить для какой-нибудь надобности.
   – Если хочешь, возьми у меня – я скопила несколько лянов, – а потом я из твоих вычту.
   – Сейчас пока не нужно, – покачала головой Сижэнь. – Если же понадобятся, непременно попрошу у тебя.
   Пинъэр кивнула и направилась к выходу из сада. Здесь она столкнулась со служанкой, посланной за ней Фэнцзе.
   – У госпожи важное дело, она ждет вас, – сказала служанка.
   – Что еще за дело? – спросила Пинъэр. – Разве госпожа не знает, что меня задержала старшая госпожа Ли Вань? Я ведь не убежала, чтобы посылать за мной служанку!
   – Я тут ни при чем, – возразила девочка. – Скажите об этом госпоже сами!
   – Ты еще огрызаться! – прикрикнула на нее Пинъэр, плюнув с досады.
   Когда Пинъэр пришла, Фэнцзе дома не было. В комнате сидела бабушка Лю, которая как-то приходила за подачкой, ее внук Баньэр, жены Чжан Цая и Чжоу Жуя и несколько девочек-служанок. На полу лежали высыпанные из мешка жужубы, маленькие тыквы и еще какие-то овощи и зелень.
   При появлении Пинъэр все поспешили встать. Даже старуха Лю с удивительным проворством спрыгнула с кана и почтительно осведомилась:
   – Как поживаете, барышня? Я давно собиралась прийти справиться о здоровье вашей госпожи и повидать барышень, но никак не могла выбраться. Урожай нынче богатый, и на зерно, и на фрукты, и на овощи. Продавать я не стала, дай, думаю, отнесу самые лучшие вашей госпоже и барышням. Редкие дорогие кушанья им наверняка приелись. Пусть отведают зелени и овощей! Дарю их от чистого сердца!
   – Спасибо тебе за заботу! – поблагодарила Пинъэр, сделав знак бабушке сесть. После чего села сама, предложила сесть женам Чжан Цая и Чжоу Жуя и приказала девочкам подать чаю.
   – Вы, барышня, сегодня такая веселая да румяная! – заметили женщины. – Даже глаза покраснели!
   – В самом деле? – сказала Пинъэр. – Это с непривычки. Старшая невестка Ли Вань и барышни меня напоили вином. Целых две чарки выпила, потому и раскраснелась.
   – А я думаю, где бы мне выпить! – смеясь, сказала жена Чжан Цая. – Но никто что-то не угощает! Когда, барышня, вас опять пригласят, захватите с собой и меня!
   Все рассмеялись, а жена Чжоу Жуя добавила:
   – Утром я видела крабов, которых для вас приготовили. На цзинь их пойдет два-три, не больше! А две-три корзины, пожалуй, потянут не меньше чем на семьдесят, а то и восемьдесят цзиней!
   – На всех обитателей дома вряд ли хватит, – заметила жена Чжан Цая.
   – Где там! – вскричала Пинъэр. – Хозяева съели всего по парочке! Служанкам досталась самая малость, да и то не каждой.
   – Такие крабы нынче идут по пять фэней[283] за цзинь! – вставила бабушка Лю. – Значит, десять цзиней обойдутся в пять цяней серебра. Пятью пять – двадцать пять, да еще трижды пять – пятнадцать, да еще накинуть на вино и закуски, вот и выйдет больше двадцати лянов серебра! Амитаба! Этих денег у нас в деревне хватило бы на целый год!
   – Бабушка, вы уже видели госпожу Фэнцзе? – перебила ее Пинъэр.
   – Видела, – ответила старуха, – она подождать велела…
   Бабушка Лю выглянула в окно, посмотрела на небо и сказала:
   – Нам пора. А то не выберемся до темноты из города.
   – Погоди, – остановила ее жена Чжоу Жуя, – пойду разузнаю, где госпожа.
   Вскоре жена Чжоу Жуя вернулась и сказала бабушке Лю:
   – Однако же повезло тебе! Ты понравилась госпоже!
   Пинъэр спросила, что это значит.
   – Вторая госпожа Фэнцзе сейчас у старой госпожи, – пояснила жена Чжоу Жуя. – Я шепнула второй госпоже, что бабушка Лю собирается уходить, а госпожа говорит: «Идти ей далеко, сюда она несла тяжелую ношу. Пусть заночует у нас». Услышав это, старая госпожа расспросила вторую госпожу про бабушку Лю и сказала: «Мне давно хотелось поговорить с такой женщиной, умудренной жизненным опытом». Это ли не значит, что бабушке повезло вдвойне?
   И она заторопила старуху идти к матушке Цзя.
   – Куда мне такой нескладной да неотесанной соваться к знатной госпоже! – переполошилась старуха. – Скажи лучше, сестрица, что я ушла, что…
   – Ладно вам, – оборвала Пинъэр. – Идите скорее. Старая госпожа жалеет старых и бедных, не любит только притворщиков да обманщиков. Если боитесь, тетушка Чжоу вас проводит.
   Жена Чжоу Жуя взяла старуху за руку и повела к матушке Цзя. С ними пошла и Пинъэр. У вторых ворот ее окликнул мальчик-слуга:
   – Барышня!..
   – Что еще? – спросила Пинъэр.
   – Время позднее, а у меня мать заболела, лекаря нужно позвать. Отпустите меня, добрая барышня!
   – Все вы словно сговорились! – проворчала Пинъэр. – То один отпрашивается, то другой, и так каждый день. К госпоже никто не идет, только ко мне! Чжуэр тоже ушел, а потом вдруг понадобился второму господину Цзя Ляню, пришлось мне оправдываться, выгораживать Чжуэра. Второй господин рассердился, заявил, что я распустила слуг! А теперь ты просишься!
   – Он правду говорит, – сказала жена Чжоу Жуя. – Будьте милостивы, отпустите его!
   – Ладно, – согласилась Пинъэр, – только смотри утром приходи пораньше! Ты можешь понадобиться. Чтобы был на месте к тому времени, когда солнце начнет припекать. А сейчас передай Ванъэру, пусть завтра же принесет второй госпоже проценты под занятые деньги. А не принесет, пусть подавится ими, вторая госпожа напоминать ему больше не будет!
   Вне себя от радости мальчик пообещал Пинъэр все в точности исполнить и убежал.
   Когда старуха Лю и все, кто ее сопровождал, пришли к матушке Цзя, они застали там девушек из сада Роскошных зрелищ.
   Ослепленная роскошным убранством и блеском драгоценностей, бабушка Лю окончательно растерялась. Вдруг она увидела прямо перед собой на невысокой тахте почтенного вида старуху, напротив, смеясь и болтая, сидела Фэнцзе. Возле старухи сидела на корточках красавица, вся в шелках, и растирала ей ноги. Бабушка Лю поняла, что это и есть матушка Цзя.
   – Желаю вам много лет здравствовать! – поспешно сказала старуха Лю, не переставая кланяться.
   Матушка Цзя слегка приподнялась на тахте и справилась о здоровье бабушки Лю, затем приказала жене Чжоу Жуя подать стул и пригласила старуху сесть. Баньэр до того оробел, что спрятался за спину бабушки и позабыл справиться о здоровье хозяев дома.
   – Почтеннейшая, сколько лет тебе нынче сравнялось? – спросила матушка Цзя.
   – Семьдесят пять, – ответила бабушка Лю, вставая.
   – А ты еще крепкая! – удивилась матушка Цзя. – Я, если доживу до твоего возраста, вряд ли смогу передвигать ноги!
   – Мы весь век живем в нужде, – промолвила в ответ старуха Лю, – а вы, почтенная госпожа, наслаждаетесь счастьем. Будь у нас в деревне все такими, как вы, некому было бы работать!
   – Видишь хорошо? – поинтересовалась матушка Цзя. – Зубы целы?
   – Зубы целы, – ответила бабушка Лю. – Правда, в нынешнем году левый коренной стал шататься.
   – А я вот совсем плохая стала, – печально проговорила матушка Цзя. – И не слышу, и не вижу, и память пропала. Даже родственников стала забывать. Стараюсь с ними не встречаться, чтобы не вызывать насмешек. Жую, и то с трудом, даже мягкую пищу. Много сплю, когда скучно – забавляюсь с внуками и внучками, вот и все.
   – До чего же вы счастливая, почтенная госпожа! – воскликнула бабушка Лю. – Никто у нас в деревне не может сравниться с вами!
   – Да какое же это счастье быть старой развалиной, – вздохнула матушка Цзя.
   Тут все рассмеялись.
   – Мне Фэнцзе сейчас сказала, что ты принесла зелени и овощей, – продолжала матушка Цзя, – и я распорядилась их принять, уж очень хочется чего-нибудь свеженького, прямо с грядки, а то ведь мы все покупаем!..
   – А мы, деревенские, рады бы отведать рыбы или мяса, только нам не по карману.
   – Ты нам не чужая, – сказала матушка Цзя, – и с пустыми руками мы тебя не отпустим. Если не брезгуешь, погости денька два! У нас в саду тоже растут фрукты, завтра ты их отведаешь и домой немного возьмешь. По крайней мере не будешь думать, что зря навещала родственников!
   Увидев, что матушка Цзя в хорошем расположении духа, Фэнцзе тоже принялась уговаривать бабушку Лю заночевать.
   – У нас, конечно, не так просторно, как в деревне, – пошутила она, – но две комнаты пустуют. Поживете у нас несколько дней, расскажете нашей почтенной госпоже деревенские новости и какие-нибудь истории.
   – Девочка моя, ты уж не смейся над нею! Деревенские вряд ли могут понять твои шутки! – сказала матушка Цзя и, обернувшись к служанкам, велела принести фруктов для Баньэра. Но мальчик к ним даже не прикоснулся, до того оробел. Тогда матушка Цзя распорядилась дать ему денег и отвести играть с мальчиками-слугами.
   Тем временем бабушка Лю выпила чаю и рассказала матушке Цзя несколько историй, о которых она либо слышала, либо сама была очевидицей. Матушка Цзя слушала с большим интересом.
   Фэнцзе распорядилась пригласить гостью к ужину, а матушка Цзя велела отнести ей самые любимые свои блюда.
   Фэнцзе сразу догадалась, что угодила старой госпоже, и после ужина послала к ней служанку спросить, какие будут распоряжения насчет старухи.
   Юаньян приказала отвести бабушку Лю искупаться, взяла первую попавшуюся под руку одежду и велела отнести старухе.
   С бабушкой Лю никогда не происходило ничего подобного. Она быстро искупалась, надела чистое платье и снова отправилась к матушке Цзя, придумывая на ходу, что бы еще ей рассказать.
   Спустя немного пришел Баоюй с сестрами. Никому из них прежде не доводилось слышать таких занятных историй. Даже слепые рассказчики не могли сравниться с бабушкой Лю.
   Неграмотная деревенская старуха многое повидала на своем веку. Видя, с каким вниманием ее слушают и старая госпожа, и барышни, она радовалась и, чтобы позабавить хозяев, рассказывала и что было, и чего не было.
   – Мы круглый год работаем в поле и в огороде, изо дня в день пашем землю, сажаем овощи. Весной, летом, осенью, зимой, в любую погоду, несмотря на ветер и снег. У нас нет ни минуты, чтобы посидеть поболтать – вот как вы. От жары мы скрываемся в шалаше, и то лишь когда даем лошади отдохнуть. Но даже за это короткое время каких только не наслушаешься историй! К примеру, прошлой зимой несколько дней кряду шел снег, и толщина его доходила до трех-четырех чи. В тот день я встала чуть свет и только собралась выйти из дому, как вдруг слышу снаружи какой-то треск! Будто хворост кто-то ломает. Я подумала, это вор, и выглянула наружу… Смотрю, стоит кто-то чужой, не из деревенских.
   – Наверное, путник, – высказала предположение матушка Цзя. – Озяб, а согреться негде, вот он и решил наломать хворосту и развести костер. Такое бывает, ничего удивительного.
   – В том-то и дело, что не путник, – возразила бабушка Лю. – А то и вправду удивляться было бы нечему. Ни за что не угадаете, кто это был! Барышня лет семнадцати– восемнадцати! Волосы гладко зачесаны и блестят, будто масляные! Одета в ярко-красную кофту и белую юбку из узорчатого шелка…
   – Не волнуйте старую госпожу, не пугайте! – крикнул кто-то в этот момент снаружи.
   – В чем дело? – переполошилась матушка Цзя.
   – В конюшне на южном дворе случился пожар, – доложила девочка-служанка. – Но его потушили.
   Матушка Цзя, беспокойная по характеру, вскочила с места и, поддерживаемая девушками, вышла на галерею. В юго-восточной стороне что-то слабо светилось. Матушка Цзя приказала возжечь благовония и молиться богу огня.
   – Огонь уже сбили, не беспокойтесь, почтенная госпожа, – сказала, подбегая к ней, госпожа Ван, – идите к себе!
   Баоюй между тем спросил бабушку Лю:
   – А зачем эта девушка на снегу хворост ломала и костер разводила? Она замерзла или, может быть, простудилась?
   – Помолчи! – прикрикнула на него матушка Цзя. – Только заговорили о хворосте, как вспыхнул пожар! А ты пристаешь с расспросами! Поговорим лучше о другом!
   Баоюю не понравилось, что его одернули, но перечить он не посмел.
   Бабушка Лю между тем собралась с мыслями и продолжала свой рассказ:
   – К востоку от нашей деревни живет старушка, ей уже девяносто лет. Ест она только постную пищу, каждый день читает молитвы и тем снискала милость бодхисаттвы Гуаньинь[284]. Однажды во сне бодхисаттва явилась ей и сказала: «Ты всей душой предана богу, а внуков у тебя нет. Я доложила о тебе Яшмовому владыке, и он сказал, что родится у тебя внук!» Вообще-то у старухи этой был сын, а у сына тоже был сын, только он умер, когда ему было не то семнадцать, не то восемнадцать лет. Видели бы вы, как его оплакивали!.. Но очень скоро родился еще сын – нынче ему тринадцать сравнялось или четырнадцать. Румяный, пышный, здоровый! А какой умный! Вот и скажите после этого, что нет всемогущего Будды!
   Матушка Цзя в себя не могла прийти от изумления, даже госпожа Ван, не очень-то верившая в чудеса, слушала с интересом.
   Но больше всех заинтересовала эта история Баоюя. Он впал в раздумье, и, чтобы отвлечь его, Таньчунь сказала:
   – Сестрицу Ши Сянъюнь мы пригласили в наше поэтическое общество, а что, если к нам на одно из собраний придет твоя матушка полюбоваться хризантемами?
   – В ответ на приглашение сестрицы Сянъюнь бабушка обещала устроить в свою очередь угощение для всех нас, – ответил Баоюй. – Сначала побываем у нее, а там подумаем, что делать дальше.
   – С каждым днем становится все холоднее, – заметила Таньчунь. – Не надо откладывать, ведь старая госпожа не любит холода.
   – Напротив, – возразил Баоюй. – Она очень любит и дождь, и снег. Как только выпадет первый снег, мы пригласим ее полюбоваться его хлопьями! Это будет замечательно! Верно? А во время снегопада будем сочинять стихи! Так интереснее!
   – Сочинять стихи? – спросила Дайюй. – Лучше наломать хвороста и развести костер!
   Ее слова вызвали дружный смех. А Баоюй нахмурился.
   Когда все разошлись, он отвел старуху Лю в сторону и стал подробно расспрашивать о девушке, которую та видела зимой.
   Бабушка Лю не знала, что сказать, но быстро нашлась.
   – Это оказалась не святая, но все равно в память о ней на северной стороне деревни построили кумирню… Когда-то жил человек по фамилии…
   Старуха умолкла, словно припоминая.
   – Неважно, какая фамилия, – перебил ее Баоюй, – вы доскажите историю, чем все кончилось.
   – Так вот, – продолжала старуха, – сыновей у этого господина не было, только дочь, кажется, ее звали Жоюй. Умная, грамотная, книги читала. Родители берегли ее, словно жемчужину. Но, увы! Семнадцати лет девочка заболела и умерла!
   Баоюй в волнении глотнул слюну и спросил:
   – А что было потом?
   – Потом? Родители построили в память о ней кумирню, поставили ее статую и наняли людей, чтобы возле нее воскуривали благовония. Но это было давно, те люди умерли, кумирня пришла в запустение, а статуя обратилась в духа.
   – Она не могла обратиться в духа, – заметил Баоюй, – такие, как эта девушка, бессмертны.
   – Амитаба! – вскричала бабушка Лю. – А я думала, девочка приняла другой облик! Ведь она часто гуляет, будто живая, вот и хворост наверняка ломала она. А у нас в деревне хотят разбить ее статую!
   – Не делайте этого! – вскричал Баоюй. – Вы совершите великий грех!
   – Как хорошо, что ты меня предупредил! – с притворной радостью воскликнула бабушка Лю. – Завтра, как только вернусь в деревню, всем об этом скажу!
   – Моя бабушка и матушка – очень добрые, – произнес Баоюй, – да и все наши родственники тоже. Они всегда творят добро, строят храмы и ставят статуи! Я завтра же сделаю пожертвование и попрошу, чтобы вас назначили воскуривать благовония перед статуей девушки! Мы восстановим кумирню и статую и постоянно будем жертвовать деньги на благовония!
   – В таком случае и мне, благодаря девушке, перепадет несколько монет! – обрадовалась старуха.
   Баоюй стал расспрашивать, в какой именно деревне находится кумирня, далеко ли до нее, бабушка Лю отвечала первое, что приходило в голову.
   Но Баоюй слова ее принял на веру и всю ночь думал об этой истории.
   А утром он дал Бэймину немного денег, со слов старухи объяснил, куда ехать, и решил действовать, как только Бэймин вернется и расскажет, как обстоят дела.
   Слуга долго не возвращался, и Баоюй себе места не находил от волнения. Лишь на закате появился Бэймин в веселом расположении духа.
   – Ну что? – нетерпеливо спросил Баоюй.
   – Вы все неправильно объяснили, – с улыбкой проговорил Бэймин. – Вот и пришлось мне искать! Разрушенный храм действительно есть, только совсем в другом месте, в северо-восточной стороне деревни!..
   – Бабушка Лю уже старая, могла перепутать, – сказал Баоюй, просияв. – Расскажи лучше, что видел.
   – Ворота храма выходят на юг – они сломаны. Я чуть не лопнул от злости, пока их нашел. Думал бросить все и вернуться домой. Зато, увидев кумирню, очень обрадовался. Но, глянув на статую, едва не свалился на землю. Она и в самом деле словно живая.
   – Еще бы! – вскричал Баоюй. – Ведь она может превращаться в человека!
   – Но это никакая не девочка! – воскликнул Бэймин и даже руками всплеснул. – Это богиня оспы, с черным лицом и рыжими волосами!
   – Дурак! – крикнул Баоюй, плюнув с досады. – Даже такого простого поручения не смог выполнить!
   – Вы наверняка все это из книг вычитали или всяких бредней наслушались, господин, – заявил слуга, – а я виноват!
   – Ну ладно, не сердись, – примирительно сказал Баоюй, – будет у тебя свободное время, поищешь еще. Может быть, старуха все выдумала, тогда дело другое. А если это правда? Неужто не хочешь совершить доброе дело? Ведь оно тебе в будущем зачтется! Сделай, как я говорю, и получишь награду!
   Едва он успел вымолвить эти слова, как на пороге появился мальчик-слуга, дежуривший у вторых ворот, и доложил:
   – Барышня из комнат старой госпожи ждет второго господина!
   Если вам, дорогой читатель, интересно узнать, кто пришел, прочтите следующую главу!
{mospagebreak }
Глава сороковая
Матушка Цзя дважды устраивает угощение в саду Роскошных зрелищ;
Цзинь Юаньян трижды объявляет приказ на костях домино
Итак, Баоюй поспешил выйти и увидел служанку Хупо, она стояла перед каменным экраном у ворот.
   – Скорее идите к старой госпоже, – сказала она, – вас ждут.
   Когда Баоюй вошел в дом матушки Цзя, все были в сборе. Матушка Цзя, госпожа Ван и сестры советовались, как устроить угощение для Сянъюнь.
   – Я вот что хочу предложить, – сказал Баоюй. – Поскольку будут все свои, не надо устанавливать количество блюд – каждый выберет себе то, что любит. А вместо столов, за которыми, как обычно, все рассаживаются по старшинству, можно поставить высокие чайные столики с одним или двумя излюбленными блюдами для тех, кто за ними сидит, а также поднос с холодными закусками и чайник с вином. Так будет интересней.
   – Ты прав, – согласилась с ним матушка Цзя и тут же передала распоряжение на кухню: – Пусть завтра приготовят наши любимые кушанья на всех приглашенных, поставят их в короба и отнесут в сад. Там и будем завтракать.
   Пока толковали, настало время зажигать лампы. Но о том, как прошел этот вечер, мы рассказывать не будем.
 
   На следующее утро все встали рано. День выдался чудесный.
   Ли Вань поднялась еще на рассвете и следила, как служанки сметают с дорожек опавшие за ночь листья, протирают столы и стулья, готовят посуду для чая и вина.
   Фэнъэр, служанка Фэнцзе, привела старуху Лю и Баньэра и спросила Ли Вань:
   – Вы очень заняты, госпожа?
   Вместо ответа Ли Вань обратилась к старухе Лю:
   – Говорила же я, что тебе не удастся уйти, а ты торопилась.
   – Старая госпожа меня не отпустила, – ответила старуха Лю, – хочет, чтобы и я повеселилась денек.
   – Моя госпожа велела вам передать, что чайных столиков может на всех не хватить, – сказала Фэнъэр, протягивая Ли Вань связку ключей, – поэтому она просит открыть башню и взять оттуда столы. Сама она сейчас не может прийти, потому что занята разговором с госпожой Ван.
   Ли Вань приказала Суюнь взять ключи, а другой служанке – привести мальчиков-слуг, дежуривших у садовых ворот.
   Ли Вань пошла к башне Роскошного зрелища вместе со слугами, приказала им подняться наверх, открыть покои Узорчатой парчи и принести оттуда столы. Мальчики-слуги, женщины и девочки-служанки дружно взялись за дело, и вскоре двадцать столов были внизу.
   – Осторожно! – говорила Ли Вань. – Не спешите, а то обломаете резьбу, ведь она из слоновой кости!
   – Можешь тоже подняться наверх, поглядеть, – предложила Ли Вань старухе Лю.
   Старуха обрадовалась и, увлекая за собой Баньэра, легко взбежала по лестнице. В помещении, где она очутилась, царил полумрак, стояли ширмы, столы, стулья, разноцветные фонари и еще какие-то вещи, красивые, дорогие, которых старуха отродясь не видела. Помянув несколько раз Будду, старуха спустилась вниз, после чего дверь снова заперли на замок, а слуги и служанки разошлись по своим делам.
   – Совсем забыла, – спохватилась Ли Вань, окликнув служанок. – Может быть, старой госпоже захочется покататься на лодке, так приготовьте на всякий случай весла, зонты и пологи!
   – Слушаемся! – ответили служанки, вернулись в башню и принесли все необходимое. Затем они послали мальчика-слугу предупредить лодочниц, чтобы пригнали в пруд две лодки.
   Пока Ли Вань хлопотала, в сад явилась матушка Цзя в сопровождении целой толпы женщин. Ли Вань вышла навстречу, поклонилась и сказала:
   – Видимо, госпожа, вы в хорошем расположении духа и решили пожаловать к нам! А я думала, вы только собираетесь умыться и причесаться, и вот нарвала хризантем, чтобы вам послать.
   В этот момент Биюэ поднесла матушке Цзя блюдо, по форме напоминавшее лист лотоса, на котором лежала целая гора хризантем разных цветов. Матушка Цзя выбрала ярко-красную, приколола к волосам и с улыбкой обернулась к старухе Лю:
   – Возьми и ты цветок.
   Фэнцзе за руку подвела старуху Лю к блюду и промолвила:
   – Позвольте мне вас украсить!
   Взяв с блюда несколько хризантем, Фэнцзе воткнула их как попало в волосы старухи Лю. Глядя на нее, трудно было удержаться от смеха.
   – За что это моей голове выпало такое счастье?! – воскликнула она.
   – Неужто ты не швырнешь цветы в лицо этой насмешнице?! – подзадоривали старуху женщины. – Ведь ты сейчас похожа на старую красотку!
   – Да, теперь я старая, – сказала в ответ старуха Лю, – а в молодости и в самом деле была красоткой! И очень любила пудру и помаду!.. А сейчас пусть я буду старой красоткой!
   За разговором незаметно дошли до беседки Струящихся ароматов. Девочки-служанки принесли парчовый матрац и расстелили на скамье со спинкой. Матушка Цзя опустилась на него, знаком пригласила бабушку Лю сесть рядом и с улыбкой спросила:
   – Ну как, нравится тебе сад?
   – Мы люди деревенские, – ответила старуха, несколько раз помянув Будду, – но перед Новым годом всегда ездим в город за праздничными картинками, а потом любуемся ими и мечтаем: «Хоть бы разок погулять в таком саду!» Я думала, такая красота только на картинках! А сегодня, как только вошла в ваш сад да поглядела вокруг, поняла, что он в десять раз лучше! Вот если бы ваш сад нарисовали и дали мне картинку дома показать. Ради этого и жизни не жалко!
   Тут матушка Цзя произнесла, указывая пальцем на Сичунь:
   – Эта моя внучка хорошо рисует. Хочешь, велю ей нарисовать сад?
   Вне себя от радости старуха Лю подбежала к Сичунь, схватила ее за руку и воскликнула:
   – Барышня ты моя! Ты такая большая да красивая и еще умеешь рисовать! В тебя наверняка воплотилась фея!
   Неподдельный восторг старухи всех насмешил.
   Отдохнув немного, матушка Цзя повела старуху осматривать сад. Сначала подошли к павильону Реки Сяосян. Едва миновали ворота, взору предстала усыпанная гравием дорожка с пышным мхом по краям. По обеим ее сторонам рос бирюзовый бамбук.
   Старуха всех пропустила вперед, а сама пошла чуть поодаль.
   – Идите по дорожке, бабушка, – предупредила ее Хупо, – мох скользкий, можно упасть.
   – Ничего, мне не привыкать, барышня, – ответила старуха, – лучше смотрите, как бы туфельки не испачкать!
   Она шла, болтая, не глядя под ноги, и в конце концов с шумом упала, споткнувшись о камень. Все захлопали в ладоши и так и покатились со смеху.
   – Негодницы! – крикнула матушка Цзя. – Вместо того чтобы помочь почтенной женщине встать, вы смеетесь!
   Но старуха уже сама поднялась и воскликнула:
   – Вот те на! Не успела похвастаться, как тут же свалилась!
   – Спину не ушибла? – участливо спросила матушка Цзя. – Ну-ка, пусть служанки хорошенько разотрут!
   – Да разве я неженка? – возразила старуха Лю. – Дня не припомню, чтобы раза два не упасть! Что же это меня каждый раз растирать!
   Цзыцзюань тем временем отодвинула дверную занавеску, матушка Цзя вошла в комнату и опустилась на стул. Дайюй поднесла ей чай на подносе.
   – Не надо, прошу тебя, – сказала госпожа Ван, – мы пить не будем!
   Тогда Дайюй приказала служанке принести стул, на котором обычно сидела у окна, и предложила госпоже Ван сесть.
   Старуха Лю, увидев на столике кисти и тушечницу, а на полках – множество книг, с удивлением воскликнула:
   – Это, наверное, кабинет вашего внука?!
   – Нет, это комната моей внучки, – с улыбкой ответила матушка Цзя, указывая на Дайюй.
   Старуха Лю внимательно посмотрела на Дайюй и произнесла:
   – Никогда не скажешь, что здесь живет девушка! Не у каждого ученого человека есть такой кабинет!
   – Что это Баоюя не видно? – спросила матушка Цзя.
   – Он на пруду, в лодке, – ответили ей.
   – А кто распорядился приготовить лодку? – удивилась матушка Цзя.
   – Я, – не замедлила ответить Ли Вань. – Когда мы открывали башню Роскошного зрелища, я подумала, что вам вдруг захочется покататься, и велела приготовить лодки.
   Матушка Цзя хотела что-то сказать, но в это время на пороге появилась служанка и доложила:
   – Госпожа Сюэ.
   Матушка Цзя поднялась гостье навстречу, а тетушка Сюэ, улыбаясь, приветствовала ее.
   – О, у вас, видно, хорошее настроение, почтенная госпожа, – промолвила она, – раз вы так рано сюда пришли!
   – Я как раз только что говорила, что опоздавших будем штрафовать, – улыбнулась в ответ матушка Цзя. – А вы опоздали!
   Пошутив так, матушка Цзя вдруг взглянула на окно и сказала:
   – Когда-то шелк на этом окне был очень красивым, а сейчас от солнца выгорел и поблек! Зеленый шелк сюда не годится, он не будет оттенять бамбук, который растет во дворе, а персиков и абрикосов здесь нет. Помню, у нас был тонкий шелк разных цветов, специально для окон. Завтра же надо его найти и заменить этот выгоревший.
   – Недавно я видела в кладовой, в большом ящике, несколько кусков тонкого ярко-красного шелка «крылышки цикады», – сказала Фэнцзе. – И еще шелк с узорами: летучие мыши среди облаков и порхающие среди цветов бабочки. Шелк мягкий, краски яркие, живые. Я никогда такого не видела и взяла два куска на покрывала для кроватей. Великолепные получаются покрывала!
   – Тьфу! – плюнула матушка Цзя, рассмеявшись. – А еще говоришь, что видела все на свете! Попробуй только еще раз похвастаться!
   – Сколько бы она ни видела, с вами ей не сравниться! – улыбнулась тетушка Сюэ. – Вот вам хороший случай наставить ее, а мы охотно послушаем.
   – Дорогая бабушка, наставьте же меня! – принялась просить Фэнцзе.
   – Этому шелку лет больше, чем всем вам, вместе взятым! – промолвила матушка Цзя. – Его часто принимают за «крылышки цикады», но настоящее его название «легкая дымка»!
   – Название поистине красивое, как и сам шелк, – согласилась Фэнцзе. – Я и в самом деле такого никогда не видела, хотя шелков нагляделась вдоволь.
   – Сколько тебе лет? – с улыбкой спросила матушка Цзя. – И сколько шелков ты видела? А еще смеешь хвастаться! Шелк, о котором мы говорим, бывает четырех цветов: цвета ясного неба после дождя, осенних листьев, зелени сосны и серебристо-красный. Сделать ли из этого шелка полог для кровати или затянуть им окно, издали он будет похож на дымку или туман! Потому и получил такое название! А вот серебристо-красный шелк называется «отблеск зари». Даже шелк, который выделывается сейчас при императорском дворе, не обладает такой мягкостью и плотностью!
   – Фэнцзе не виновата, что не видела такого шелка, – заметила тетушка Сюэ. – Я тоже не видела, хоть и прожила больше.
   Пока шел этот разговор, Фэнцзе успела послать служанку за шелком, о котором шла речь.
   – Вот о нем я и говорила! – воскликнула матушка Цзя, когда служанка принесла шелк. – Прежде им только затягивали окна, а уже потом стали шить пологи и покрывала! И получилось очень хорошо! Завтра же, Фэнцзе, разыщи несколько кусков серебристо-красного шелка и вели затянуть здесь окна.
   Фэнцзе кивнула. Все восторгались шелком, а старуха Лю, не преминув помянуть Будду, сказала:
   – Нам платья и то было бы жалко шить из такого шелка! А вы придумали им затягивать окна!
   – А что с ним делать? – удивилась матушка Цзя. – Ведь на платья он не годится!
   Не успела она договорить, как Фэнцзе приподняла полу темно-красного шелкового халата и обратилась к матушке Цзя и тетушке Сюэ:
   – Вот, поглядите!..
   – Шелк замечательный, – похвалили матушка Цзя и тетушка Сюэ. – Но с «легкой дымкой» ни в какое сравнение не идет, хотя делают его в императорских мастерских.
   – Говорят, будто шелк этот вырабатывают специально для императора! Как же он может быть хуже того, в который прежде одевались простые чиновники? – спросила Фэнцзе.
   – А ты поищи такой шелк, у нас, наверное, сохранился, – прервала ее матушка Цзя. – Если найдешь два куска, подари бабушке Лю. Может быть, есть еще и лазурный, принеси мне – я сделаю полог для кровати. А что останется, отдадим служанкам на подкладку для безрукавок. Зачем материи зря лежать – ведь сгниет.
   – Совершенно с вами согласна! – произнесла Фэнцзе и приказала служанкам унести шелк.
   – Здесь тесновато, – заметила матушка Цзя, – давайте прогуляемся!
   Тут в разговор вмешалась старуха Лю.
   – Я слышала, – сказала она, – что знатные семьи живут в больших домах. И вот вчера мне довелось побывать в покоях почтенной госпожи: там все большое – и сундуки, и шкафы, и столы, и кровати. К примеру, шкаф больше комнаты в нашем доме! Не удивительно, что во дворе стоят высокие лестницы. Сперва я не поняла, для чего они, думала, чтобы лазить на крышу сушить белье! А потом догадалась, что без них не достать вещи из шкафа! Но эта маленькая комнатка кажется мне лучше больших! И вещи здесь все замечательные, только я не знаю, как многие из них называются. Мне даже жаль уходить отсюда!
   – Я покажу вам места покрасивее! – сказала Фэнцзе старухе. – Пойдемте!
   Все покинули павильон Реки Сяосян, и еще издали заметили на пруду лодку.
   – Раз уж лодку пригнали, покатаемся немного, – предложила матушка Цзя и направилась к отмели Осоки, у острова Водяных каштанов.
   По дороге на пруд они встретили женщин, которые несли короба, обтянутые разноцветным шелком с золотыми узорами.
   – Где прикажете накрыть завтрак? – спросила Фэнцзе у госпожи Ван.
   – Спроси старую госпожу, – ответила та, – где она прикажет, там пусть и накрывают.
   – Неплохо бы устроиться у Таньчунь, – услышав их разговор, предложила матушка Цзя. – Ты со служанками займись завтраком, а мы пока покатаемся.
   Фэнцзе вместе с Ли Вань, Таньчунь, Юаньян и Хупо кратчайшим путем направились в кабинет Осенней свежести. Женщины с коробами последовали за ними.
   Столы накрыли в зале Светлой бирюзы.
   – Мы насмехаемся над мужчинами, которые собирают гостей, чтобы хорошенько поесть и выпить, – заметила Юаньян. – А сегодня мы принимаем важную особу.
   Простодушная Ли Вань не поняла намека, однако Фэнцзе сразу догадалась, что Юаньян имеет в виду старуху Лю.
   – Вот посмеемся! – улыбнулась она и стала советоваться с Юаньян, какую бы устроить шутку.
   – От вас никогда ничего доброго не дождешься! проговорила Ли Вань. – Вы хоть не дети, а на уме одно баловство. Непременно расскажу старой госпоже!
   – Это я придумала, – сказала Юаньян, – вторая госпожа Фэнцзе тут ни при чем.
   Вскоре подошли остальные и стали садиться где вздумается. Служанки подали чай, а Фэнцзе стала раскладывать оправленные серебром палочки из черного дерева.
   – Принесите сюда тот кедровый столик, – распорядилась матушка Цзя, – для бабушки Лю.
   Служанки исполнили приказание. Фэнцзе подмигнула Юаньян, та отвела старуху Лю в сторонку и тихо сказала:
   – Кто за столом оплошает, над тем все смеются – так у нас в доме заведено. Ты уж не обижайся!
   Наконец все расселись. Тетушка Сюэ успела позавтракать дома, поэтому есть не хотела, сидела в стороне и пила чай. Баоюй, Сянъюнь, Дайюй и Баочай заняли места за одним столом с матушкой Цзя. Госпожа Ван и Инчунь с сестрами расположились за другим столиком. Старуха Лю сидела за отдельным столом рядом с матушкой Цзя.
   Матушка Цзя привыкла, чтобы во время еды возле нее стояли служанки с полоскательницами, мухогонками и полотенцами. В обязанности Юаньян это не входило, поэтому, когда она взяла мухогонку и встала возле матушки Цзя, остальные служанки поняли, что она собирается подшутить над бабушкой Лю, и уступили ей место. Прислуживая матушке Цзя, Юаньян незаметно сделала глазами знак старухе Лю. Та сразу догадалась, в чем дело, и сказала:
   – Не беспокойтесь, барышня!
   Палочки для еды показались старухе слишком тяжелыми, и она то и дело роняла их. Это Фэнцзе и Юаньян нарочно положили бабушке Лю старые четырехгранные оправленные золотом палочки из слоновой кости, которыми давно уже никто не пользовался.
   – Да это не палочки, а дубины! – вскричала старуха. – Тяжелее деревенских лопат! Разве с ними управишься!
   Все рассмеялись. В это время одна из служанок открыла короб и вынула из него два блюда с закусками. Ли Вань поставила одно блюдо перед матушкой Цзя, а второе блюдо, с голубиными яйцами, взяла Фэнцзе и поставила перед старухой Лю.
   – Ешь, пожалуйста, – сказала матушка Цзя.
   – Ах, старая Лю, старая Лю! – воскликнула старуха, вставая с места. – Аппетит у тебя что у быка, зараз можешь слопать целую свинью!
   Она похлопала себя по щекам, вытаращила глаза и умолкла. Сначала никто не мог понять, в чем дело, а когда догадались, раздался дружный взрыв хохота.
   Сянъюнь даже поперхнулась чаем, Дайюй повалилась на стол и только восклицала: «Ай-я»! Баоюй от хохота стал икать и прильнул к матушке Цзя, а та, едва сдерживая смех, гладила его, повторяя: «Ах, мой мальчик!» Госпожа Ван от смеха не могла произнести ни слова. Тетушка Сюэ прыснула чаем, облив Таньчунь юбку, а Таньчунь вылила полную чашку чая на Инчунь. Сичунь, вскочив с места, кричала своей тетке, заливавшейся смехом, чтобы та не толкала ее в бок. Служанки кто выбежал вон, не в силах удержаться от смеха, кто побежал за новым платьем для Инчунь. Только Фэнцзе и Юаньян как ни в чем не бывало продолжали угощать гостью.
   Старуха Лю снова было взялась за палочки, но они ее не слушались.
   – И куры у вас здесь умные! – говорила она. – Какие мелкие и красивые яйца несут! И этакую диковинку я могу отведать! Подумать только!
   В ответ на ее слова раздался новый взрыв смеха. У матушки Цзя даже слезы навернулись на глаза, и Хупо, стоявшая позади, стала хлопать ее по спине.
   – Это все негодница Фэнцзе подстроила! – произнесла наконец матушка Цзя. – Вы ей не верьте!
   Пока старуха Лю хвалила яйца, Фэнцзе, смеясь, поторапливала ее:
   – Ешь скорее! Ведь каждое такое яйцо стоит целый лян серебра! А если остынет, будет невкусно.
   Старуха Лю хотела палочками ухватить яйцо и переворошила всю чашку, но когда наконец ей это удалось и она поднесла яйцо ко рту, оно выскользнуло и шлепнулось на пол. Она отложила палочки и наклонилась, чтобы поднять яйцо.
   – Эх! – вздохнула старуха. – Потеряла целый лян серебра и даже не услышала, как оно звенит!
   Никто ничего не ел, все корчились от смеха.
   – Кому пришло в голову подать эти палочки? – спросила наконец матушка Цзя. – Ведь гостей мы не ждали, пира не устраивали! Это все проделки Фэнцзе! Замени их сейчас же!
   Палочки из слоновой кости принесли, разумеется, не служанки, а Фэнцзе с Юаньян, чтобы подсунуть их старухе Лю. Но после слов матушки Цзя быстро убрали их и положили другие – из черного дерева, оправленные серебром – как у всех остальных.
   – Убрали золотые, дали серебряные! – заметила старуха Лю. – Но мне они все равно не с руки.
   – Если в закусках окажется яд, – сказала Фэнцзе, – с помощью серебра это сразу же обнаружится.
   – Уж если в таких кушаньях есть яд, то те, которые едим мы, один мышьяк! – воскликнула старуха Лю. – Пусть лучше я отправлюсь, чем оставлю хоть что-нибудь!
   Глядя, с каким аппетитом поглощает старуха Лю все подряд, матушка Цзя приказала отдать ей все блюда со своего стола, а также распорядилась положить в чашку Баньэра все самое вкусное.
   После завтрака матушка Цзя, а за ней и все остальные пошли в спальню Таньчунь. Блюда убрали и стол водворили на место.
   Обращаясь к Фэнцзе и Ли Вань, сидящим за столом друг против друга, старуха Лю сказала:
   – Мне нравится такой обычай в вашем доме! Верно говорят: «Церемонии исходят из больших домов!»
   – Не обращайте внимания, – улыбаясь, произнесла Фэнцзе, – мы ведь просто шутили.
   – Не сердитесь на нас, бабушка, – добавила Юаньян, – во всем виновата я, простите меня!
   – Да что вы такое говорите, барышни? – удивилась гостья. – Почему я должна сердиться? Я рада была немного позабавить старую госпожу. Когда вы сделали мне знак глазами, я сразу смекнула, в чем дело, и постаралась всех насмешить. А если бы я рассердилась, не стала бы разговаривать.
   – Почему до сих пор не налили бабушке чаю? – обрушилась Юаньян на служанок.
   – Мне только сейчас барышня наливала, я уже выпила, – поспешила сказать старуха Лю. – Не беспокойтесь, лучше сами кушайте, барышня!
   – И в самом деле, давай поедим, – сказала Фэнцзе, беря Юаньян за руку, – а то опять будешь жаловаться, что голодна!
   Юаньян села к столу. Служанки поставили перед ней чашку и положили палочки.
   Когда с едой было покончено, старуха Лю с улыбкой проговорила:
   – Гляжу я на вас и удивляюсь: поклевали чуть-чуть, и все! Видно, не приходилось вам голодать. Недаром ветер подует – вы падаете!
   – Кушаний сколько осталось! Куда подевались служанки? – спросила Юаньян.
   – Все на месте, – последовал ответ. – Ждем, когда вы прикажете, что с ними делать.
   – Им не съесть столько. Положите в две чашки закуски и отнесите ко второй госпоже для Пинъэр, – распорядилась Юаньян.
   – Не нужно, она утром хорошо поела, – сказала Фэнцзе.
   – Не съест сама, накормит кошку, – проговорила Юаньян.
   Одна из женщин тотчас поставила в короб две чашки и унесла.
   – Где Суюнь? – спросила Юаньян.
   – Она тут, ест вместе с другими служанками, – ответила Ли Вань, – зачем она тебе?
   – Ладно, пусть ест, – сказала Юаньян.
   – Надо бы послать Сижэнь угощение, – заметила Фэнцзе.
   Юаньян тотчас распорядилась, а затем снова обратилась к служанкам:
   – Вы все приготовили, уложили в короба?
   – Успеем, время есть, – отвечали женщины.
   – Поторопитесь, – приказала Юаньян.
   – Слушаемся!..
   Фэнцзе между тем пошла в комнату Таньчунь, где беседовали матушка Цзя и другие женщины.
   Таньчунь очень любила чистоту и простор, поэтому в ее доме перегородки убрали и три комнаты соединили в одну. Посредине стоял большой мраморный стол, на нем – листы бумаги с образцами каллиграфии, несколько десятков драгоценных тушечниц, стаканы и подставки для кистей – их был целый лес. Здесь же стояла жучжоуская фарфоровая ваза объемом в целый доу с букетом хризантем, напоминавшим шар. На западной стене – картина Ми из Санъяна [285] «Дымка во время дождя», а по обе стороны от нее – парные надписи кисти Янь Лугуна, которые гласили:

 
На рассвете прозрачная дымка.
Телу радостно отдохновенье.
 
 
Там, где камень и чистый источник, —
Я живу средь полей, в отдаленье…
 

   Под картиной стоял на столике треножник, слева от него на подставке из кипариса – большое блюдо, наполненное цитрусами «рука Будды», справа, на лаковой подставке, – ударный музыкальный инструмент бимуцин, сделанный из белой яшмы, и маленький деревянный молоточек для игры.
   Баньэр уже не робел, как вначале, и даже попытался взять молоточек, чтобы ударить по бимуцину, но служанки его удержали. Потом ему захотелось отведать цитрус. Таньчунь выбрала один, дала ему и сказала:
   – Можешь поиграть, только не ешь, он несъедобен.
   У восточной стены стояла широкая кровать, покрытая пологом из зеленого газа с узором из пестрых цветов, травы, бабочек и разных букашек.
   Баньэр, вне себя от восторга, подбежал к пологу и, тыча в него пальцем, закричал:
   – Вот кузнечики, а это саранча!
   – Паршивец! – прикрикнула на него старуха Лю и дала ему затрещину. – Тебя пустили посмотреть, а ты озорничаешь!
   Баньэр разревелся, насилу его успокоили.
   Матушка Цзя сквозь тонкий шелк окна поглядела во двор и сказала:
   – Утуны возле террасы очень красивы, только мелковаты.
   В этот момент ветер донес до них звуки музыки и удары барабана.
   – Где-то свадьба! – произнесла матушка Цзя. – Ведь улица недалеко.
   – Да разве здесь слышно, что делается на улице? – вскричала госпожа Ван. – Это наши девочки-актрисы разучивают пьесы.
   – А не позвать ли их? – сказала матушка Цзя. – Сыграют что-нибудь для нас. И сами развлекутся, и мы повеселимся. Что вы на это скажете?
   Фэнцзе распорядилась позвать девочек и приказала служанкам поставить посреди зала подмостки и застлать их красным войлоком.
   – Пусть лучше играют в павильоне Благоухающего лотоса, – промолвила матушка Цзя, – там, над водой, музыка будет звучать еще красивее. А мы перейдем в покои Узорчатой парчи, где попросторнее, оттуда хорошо будет слышно.
   Все согласились, а матушка Цзя обратилась к тетушке Сюэ:
   – Пойдемте! Молодые не любят гостей, боятся, как бы у них в комнатах не напачкали! Не будем надоедать, покатаемся лучше на лодке, а потом выпьем вина.
   С этими словами матушка Цзя поднялась с места.
   – Что это вы, бабушка, говорите? – запротестовала Таньчунь. – Мне так хотелось, чтобы вы с тетушкой у меня посидели, а вы уходите!
   – Хорошая у меня третья внучка, – улыбнулась матушка Цзя. – А две другие, у которых мы были, совершенно не умеют себя вести! Вот сейчас мы напьемся и пойдем к ним скандалить! – заявила она под общий хохот.
   Все последовали за матушкой Цзя и, немного пройдя, очутились на островке Листьев вилларсии. Привезенные из Гусу лодочницы уже успели подогнать к берегу две лодки – обе из грушевого дерева. Служанки подхватили под руки матушку Цзя, госпожу Ван, тетушку Сюэ, старуху Лю, Юаньян и Юйчуань и усадили в лодку. За ними спустилась в лодку Ли Вань. Фэнцзе заняла место на носу и заявила, что будет грести.
   – Ты не шути, – предупредила ее матушка Цзя. – Здесь не река, но все равно глубоко! Иди лучше ко мне!
   – Не бойтесь, бабушка! – улыбнулась Фэнцзе. – Ничего не случится!
   С этими словами она схватила шест и оттолкнула лодку от берега. Но на середине пруда лодку сильно качнуло, и Фэнцзе, испугавшись, отдала шест лодочнице.
   Во второй лодке разместились Инчунь, Баоюй и сестры. Мамки и няньки шли по берегу, следуя за лодками.
   – Как жаль, что поломали листья лотосов! – воскликнул Баоюй. – Но зачем их отсюда убрали?
   – Чтобы привести сад в порядок! – с улыбкой произнесла Баочай. – Ведь в этом году что ни день, то пиры и гулянья, надо же было сделать уборку!
   – Я не люблю стихи Ли Ишаня[286], – вмешалась в разговор Дайюй, – но две строки у него мне нравятся, и я вспомнила их, глядя на лотосы:

 
Запал мне в душу увядший лотос,
И слышу только, как дождь шумит…
 

   – В самом деле прекрасно! – согласился Баоюй, – Я ни за что не стал бы убирать увядшие лотосы!
   Тем временем подплыли к заливу Лиан. Повеяло холодком. Трава на берегах поблекла, и здесь еще сильнее чувствовалось дыхание осени.
   Заметив неподалеку высокое строение, матушка Цзя спросила:
   – Это здесь живет барышня Сюэ?
   – Здесь, – ответили ей.
   Матушка Цзя велела пристать к берегу, поднялась по каменной лестнице и вошла во двор Душистых трав. Здесь воздух напоен был чудесным ароматом. Травы и редкостные лианы зеленели все ярче, по мере того как становилось прохладнее, и на них алели бусины плодов и семян.
   В доме было пусто, как в снежном гроте, никаких безделушек, только на столе стояла белая динчжоуская ваза[287] с несколькими хризантемами, а рядом – две книги да чайный прибор. На кровати с простым матрацем и одеялом лежал полог из темного флера.
   – Эта девочка, Баочай, чересчур скромна! – вздохнула матушка Цзя. – Почему бы ей не попросить украшения у тети? Мне никто не напомнил, а самой в голову не пришло, что она ничего с собой не привезла из дому.
   Матушка Цзя велела Юаньян принести сюда несколько старинных безделушек и обрушилась на Фэнцзе:
   – До чего же ты мелочная! Неужели ничего не могла прислать младшей сестре для украшения комнаты?
   – Мы посылали! – с улыбкой возразили госпожа Ван и Фэнцзе, – а она все вернула.
   – Она и дома не очень увлекалась такими вещами, – вставила тетушка Сюэ.
   – Это никуда не годится, – покачала головой матушка Цзя. – Так, правда, хлопот меньше, но что скажут родственники, если придут? И потом, если в комнатах барышень все так просто и скромно, нам, старухам, выходит, нужно вообще жить на конюшне! Ведь вы знаете из книг и пьес, как красиво должна выглядеть женская спальня! Наших девочек, конечно, нельзя сравнивать с теми барышнями, которых изображают в пьесах, но если есть чем, почему не украсить комнату? Ведь не обязательно загромождать ее мебелью. Прежде я очень хорошо умела украшать комнаты, но сейчас у меня нет ни малейшего желания заниматься подобными пустяками. А девочкам этому непременно надо учиться. Тонкий вкус – вот что главное. Без него даже дорогие вещи потеряют свою прелесть. Попробую сама убрать эту комнату. Ручаюсь, все будет красиво и просто. У меня сохранилось кое-что из моих личных вещей. Хорошо, что не показала их Баоюю, тогда ничего не осталось бы!
   И матушка Цзя приказала Юаньян:
   – Принеси каменную чашу, шелковую ширму и треножник из черного камня. Поставим их на столе, и ничего больше не нужно. А потом принесешь белый шелковый полог с надписями, сделанными тушью, а этот снимешь.
   – Слушаюсь! – с улыбкой ответила Юаньян и добавила: – Но эти вещи спрятаны в сундуке, а сундук в верхней комнате, так что придется долго искать. Лучше я сделаю это завтра.
   – Завтра или послезавтра – все равно, – кивнула матушка Цзя, – только смотри не забудь!
   Посидев еще немного, матушка Цзя отправилась в покои Узорчатой парчи. Здесь ее встретили Вэньгуань и другие девочки-актрисы, справились о здоровье и спросили, какие арии госпожи желают послушать.
   – Выберите несколько из тех, которые вы хорошо разучили, – ответила матушка Цзя.
   Итак, девочки отправились в павильон Благоухающего лотоса. Но об этом мы рассказывать не будем.
 
   Между тем Фэнцзе привела служанок и сделала необходимые приготовления. На небольшом возвышении справа и слева поставили две тахты, разостлали на них парчовые коврики, положили лотосовые циновки. Перед каждой тахтой стояло по два резных лаковых столика. Были и другие столики, самые разнообразные: в форме цветка бегонии, цветка сливы, листа лотоса, корзинки подсолнуха, одни круглые, другие – квадратные. На каждом столике – курильница и небольшой короб.
   На две тахты, стоявшие на возвышении перед четырьмя столиками, сели матушка Цзя и тетушка Сюэ, а госпожа Ван – на стул возле двух столиков внизу. Для всех остальных поставили по одному столику. С восточной стороны села старуха Лю, с западной стороны заняли места по порядку Сянъюнь, Баочай, Дайюй, Инчунь, Таньчунь и Сичунь и, наконец, на самом дальнем краю – Баоюй. Столик Ли Вань и Фэнцзе стоял у перил возле шкафа. Короба с кушаньями на столах имели форму самих столов. Кроме того, перед каждым стоял заморский резной графин из черненого серебра и узорчатый эмалированный кубок.
   Когда все расселись, матушка Цзя с улыбкой сказала:
   – Выпьем по два кубка вина и будем играть в «застольный приказ».
   – Вы уже успели придумать, что будете делать, почтенная госпожа! – улыбнулась тетушка Сюэ. – А нам как быть? Может быть, позволите нам выпить еще немного, мы опьянеем и тоже что-нибудь придумаем?
   – Уж очень вы нынче скромны, – ответила ей матушка Цзя. – Заскучали, видно, со мной, старухой?
   – Что вы, что вы! – вскричала тетушка Сюэ. — Просто я испугалась, что не сумею выполнить застольный приказ и надо мной станут смеяться!
   – Не сумеете, выпьете лишний кубок, – засмеялась госпожа Ван, – захмелеете и отправитесь спать. Тогда вряд ли над вами будут смеяться!
   – Хорошо, повинуюсь, – кивнула тетушка Сюэ. – Пусть почтенная госпожа выпьет вина и объявит приказ.
   – Разумеется, объявлю! – произнесла матушка Цзя и осушила кубок.
   Фэнцзе вскочила с места, подбежала к матушке Цзя и сказала:
   – Уж если играть в застольный приказ, пусть распоряжается Юаньян.
   И все поняли, что приказ, который собирается объявить матушка Цзя, придумала Юаньян.
   – Верно, правильно! – послышались восклицания. Фэнцзе знаком велела Юаньян подойти.
   – Раз мы играем в застольный приказ, незачем стоять, – заметила госпожа Ван и приказала девочке-служанке: – Принеси стул и поставь на циновку возле второй госпожи.
   Юаньян сначала отказывалась, но потом все же села, выпила вино и с улыбкой сказала:
   – Застольный приказ все равно что военный, ему обязаны подчиняться все. За нарушение – штраф!
   – Само собой, – согласилась госпожа Ван. – Говори поскорее!
   Вдруг старуха Лю вскочила с циновки и замахала руками:
   – Я лучше уйду! А то вы будете надо мной смеяться!
   – Это никуда не годится! – зашумели все.
   Юаньян жестом велела усадить старуху Лю на место, и девочки-служанки снова потащили ее на циновку, подхватив под руки.
   – Пощадите! – взмолилась старуха.
   – Скажешь еще хоть слово, оштрафую на целый чайник вина! – пригрозила Юаньян.
   Старуха Лю умолкла.
   – Сейчас я возьму домино, буду открывать кости и объявлять очки, – продолжала Юаньян, – начну со старой госпожи и кончу бабушкой Лю. Сперва открою по порядку три кости: первую, вторую и третью. Потом назову общее число очков. На каждую кость нужно ответить стихотворением, песней, пословицей, поговоркой. Кто ошибется, тому штрафной кубок.
   – Замечательно! – раздались одобрительные возгласы. – Объявляй скорей!
   – Итак, открываю первую кость! – объявила Юаньян. – На левой кости две шестерки, «небо»[288].
   – Над головою синий купол неба, – ответила матушка Цзя.
   – Хорошо! – закричали все.
   – Кость в середине я открываю, вижу «пять-шесть»[289] на ней, – объявила Юаньян.
   – Сливы цветы у шести мостов[290], их запах проник до костей, – ответила матушка Цзя.
   – Теперь одна осталась кость! – выкрикнула Юаньян. – На ней «один и шесть»!
   – Один лишь солнца красный диск на небе в тучах есть![291]– ответила матушка Цзя.
   – Это все растрепу беса вместе составляет! – воскликнула Юаньян.
   – Этот бес Чжун Куя[292] ноги крепко обнимает, – отпарировала матушка Цзя.
   Все захлопали в ладоши, бурно выражая свое восхищение. Матушка Цзя снова осушила кубок.
   – Налево кость открыла я и вижу «дупель пять», – продолжала Юаньян.
   – Цветы на сливе стали все под ветром танцевать, – тотчас же ответила тетушка Сюэ.
   – Направо кость открыла я – вновь «дупель пять» в руках, – произнесла Юаньян.
   – Десятый месяц, сливы цвет и аромат в горах, – опять ответила ей тетушка Сюэ.
   – На средней кости семь очков:[293] здесь пять напротив двух, – сказала Юаньян.
   – Ткачиху встретит в день седьмой седьмой луны пастух, – ответила тетушка Сюэ.
   – Вместе все: Эрлан гуляет по Пяти вершинам[294], – продолжала Юаньян.
   – Радостей святых и духов в мире не найти нам, – мгновенно нашлась тетушка Сюэ.
   Все в знак одобрения осушили кубки.
   – Продолжаю! – объявила Юаньян. – Слева вижу «длинный аз» – две звезды сияют[295].
   – Небеса и землю месяц с солнцем освещают, – ответила Сянъюнь, до которой дошла очередь.
   – Справа тоже «длинный аз» – две звезды сияют, – опять объявила Юаньян.
   – Лепестки цветов на землю тихо опадают, – ответила Сянъюнь.
   – В середине открыла я новую кость, «аз – четыре» я вижу на ней, – сказала Юаньян.
   – Возле солнца, у самых собравшихся туч, абрикос[296] разгорелся красней, – ответила Сянъюнь.
   – Вместе вышло: девять раз вишни созревали![297]– вновь воскликнула Юаньян.
   – В императорском саду птицы их склевали, – ответила Сянъюнь.
   Сказав это, Сянъюнь осушила кубок.
   – Дальше, – объявила Юаньян. – Слева кость открыла я – «дупель тройка» вышел[289].
   – Слышишь, ласточки попарно говорят под крышей, – тотчас послышался ответ Баочай.
   – И справа опять я «длинную тройку» нашла[299], – продолжала Юаньян.
   – Кувшинок зеленая длинная нить[300] под ветром в воде поплыла, – отпарировала Сянъюнь.
   – Найдя в середине очки «три и шесть», я девять очков получаю[301].
   – Обрушилась вниз половина трех гор у неба лазурного края.
   – В конце получается: челн одинокий прихвачен железом замка[302], – сказала Юаньян.
   – Повсюду, повсюду лишь волны и ветер, повсюду, повсюду тоска, – ответила ей Баочай и выпила вино.
   – Я вижу, что слева лежат «небеса» предо мной, – тотчас продолжила Юаньян.
   – И день так прекрасен, и виды чудесны, но я неспокойна душой, – ответила Дайюй, дождавшаяся своей очереди.
   Баочай повернула голову и с удивлением взглянула на Дайюй, но та, занятая мыслью, как бы ее не оштрафовали, не заметила этого взгляда.
   – «Парчовая ширма»[303] на средней кости, расшита цветами она, – произнесла снова Юаньян.
   – И нет уж Хуннян – обо мне рассказать за шитым узором окна[304], – ответила Дайюй.
   – Осталась кость, где «два и шесть»[305], а вместе восемь точек! – объявила Юаньян.
   – Кто видел дважды государя, быть верным трону хочет, – ответила Дайюй.
   – Все вместе: с корзиной в руках люблю в саду собирать цветы[306], – произнесла Юаньян.
   – На посохе старец отшельник несет душистых гортензий цветы, – ответила на это Дайюй и осушила кубок.
   – Налево кость «четыре – пять» – на кости девять точек, – объявила Юаньян.
   – Цвет персика под проливным дождем, – ответила Инчунь.
   – Штраф, штраф! – закричали все. – Это не рифмуется и по содержанию не годится.
   Инчунь засмеялась и отпила глоток вина. Дело в том, что Фэнцзе и Юаньян не терпелось поскорее послушать старуху Лю, поэтому они попросили Инчунь ошибиться. Дошла очередь до госпожи Ван, но Юаньян пропустила ее и обратилась к старухе Лю, которая сидела следующей:
   – Теперь ты!
   – Мы в деревне тоже играем в такие игры, – сказала старуха Лю, – но так гладко у нас не получается. Ладно, попробую!
   – Вот и хорошо, – сказали все хором, – Главное – не молчать, остальное – неважно.
   – «Большую четверку»[307] я справа беру – стоит один человек, – начала Юаньян.
   – Наверное, деревенский? – осведомилась старуха Лю.
   Все разразились хохотом.
   – Ты верно подметила, о том и речь, – подбодрила ее матушка Цзя.
   – Не смейтесь, – попросила старуха Лю, – ведь мы, деревенские, люди невежественные, что знаем, то и говорим.
   – Из середины «три – четыре»[308], зеленый с красным цвет, – возвестила Юаньян.
   – Горит большой-большой огонь – и гусеницы нет, – ответила старуха Лю.
   – И такое случается, говори, не стесняйся!
   – Справа вижу «аз – четыре»[309] – посмотреть приятно, – продолжала Юаньян.
   – Вижу я большую редьку и чеснок, понятно, – отвечала старуха Лю.
   – Получилось вместе: ветка, где цветы краснеют![310] – воскликнула Юаньян.
   – Где цветы опали – завязь, тыква там созреет, – сказала старуха Лю под общий хохот.
   В этот момент снаружи послышался шум, закричали служанки.
   Если хотите узнать, что произошло, прочтите следующую главу.

Подписаться:

Social comments Cackle

загрузка...